Объект: Чонгук

Их нашли не сразу. Сначала были дорога, дым и тупая, тяжелая тишина в кузове бронированного санитарного фургона. Такая тишина, в которой никто не хочет первым открывать рот, потому что если начнет говорить, придется признавать вслух слишком многое: город остался позади в купели смерти, вместе с ним в огне, бетоне и пыли остались люди, которых уже не вытащить, не добить, не похоронить, никто из уцелевших не вышел прежним. Фургон трясло на разбитой трассе. За окнами серело, небо уже не было ночным, но и на утро еще не тянуло — мутное, грязное, как вода после пожара. Где-то далеко за спиной, там, где раньше был Раккун-Сити, еще поднимался столб дыма. Он стоял в небе, как гнилой указательный палец, указывающий всем живым на то место, где мир позволил себе стать непоправимым. Сонха дважды теряла сознание и дважды приходила в себя только для того, чтобы прошептать ругательства и спросить, не сдохла ли система маяка окончательно. Намджун держал ее на жгуте, на обезболе и на чистом упрямстве. Чимин сидел, откинув голову на стенку кузова, и делал вид, что просто экономит силы, а не держится из последних, чтобы не отключиться прямо сейчас. Малыш спал на его руках — не глубоко, так, как спят дети после шока: рывками, вздрагивая всем телом, пальцами цепляясь за рукав Пака даже сквозь сон. А напротив Тэхёна сидел Чонгук. Тихий, даже слишком. Без ограничительного костюма он казался меньше — не по росту, не по плечам, а по какому-то внутреннему давлению. Словно вместе с ремнями и металлом с него частично сняли не только управление, но и ту чудовищную чужую тяжесть, которой корпорация годами набивала его тело. На запястьях — кровоподтеки от фиксаторов. На шее — багровый след вокруг вырезанного порта. Правая рука все еще оставалась ненормальной: кость и плоть не вернулись до конца к человеческой форме, будто тело не понимало, в какую сторону ему теперь жить. Тэхён надеется, что конечность еще можно спасти. Но лицо стало другим — не стало красивее или мягче, скорее, вернулось к своей живой ипостаси. И от этого сердце Кима сжималось с удвоенной силой, било под дых. Тэхён сидел напротив и чувствовал, как в нем медленно, с мерзкой неотвратимостью оседает все то, что раньше просто не помещалось в голову. Приют. Пожар. Мальчишка с круглым жетоном. Файл из лаборатории. Остаточная привязанность. Слово, за которое Тэхён готов был лично перегрызть доктору Мину глотку даже после смерти. Потому что «остаточная привязанность» звучало так, словно речь шла о дефекте программы, а не о том единственном живом, что человек сумел пронести через годы боли, насилия, швов и чужой воли. Чонгук поймал его взгляд. И не отвел. Раньше в этом было давление. Приказ. Фиксация. Теперь — только усталость и настороженность человека, который не привык, что на него смотрят без скальпеля за спиной. — Перестань, — тихо сказал Чимин, не открывая глаз. Тэхён вздрогнул. — Что? — Смотреть так, будто разрываешься изнутри. Мы всё решим постепенно, не жуй язык заранее. — Спасибо, ты очень поддерживаешь. — Пытаюсь сохранить трезвость. Пока она ещё у нас есть. Тэхён хотел огрызнуться. Не смог. Ведь Чимин опять попал в самое больное место. Ким Сокджин, сидя на переднем, протянул назад пачку тошнотно сладких сигарет, которые и Чимин, и Тэхён ненавидели всей душой, но без слов взяли под одной и затянулись прямо в салоне, лишь открыв окна наполовину. Первая затяжка помогла мозгу расслабиться, стать мягким, а ноги и руки онеметь на секунду. Боже, как же этого не хватало последние сутки. Чонгук все это время пристально следил лазерным взглядом за малейшими движениями мимики Кима, отчего последний закашлялся на миг.

***

Карантинный центр стоял уже за внешним кордоном, на временной военной базе, развернутой так быстро, будто кто-то очень давно ждал именно такого дня. И, возможно, так и было. Их встретили люди в белых костюмах, масках, бронежилетах с осторожной, сухой жесткостью, с которой принимают потенциальную угрозу. У ворот фургона сразу подняли оружие. На Чонгука. Все произошло в одну секунду. Щелчки предохранителей. Окрик. Напряженные плечи. Чужие пальцы на спусковых крючках. Тэхён оказался на ногах раньше, чем успел подумать. — Только попробуйте, — сказал он голосом таким тихим, что от него самому стало не по себе. Офицер в маске, судя по нашивкам, старший по периметру, даже не моргнул. — Объект должен быть изолирован отдельно. — Он не объект. — Господин, отойдите в сторону. — Попробуй меня сдвинь. Намджун, уже еле державшийся на ногах, зло усмехнулся краем рта. Чимин устало потер переносицу. — Вот и началось. Офицер перевел оружие чуть выше. — Это биологическая угроза класса… — Это человек, — отрезал Тэхён. — И если хоть один из вас, блять, скажет при мне слово «образец», я вам объясню на доступном языке, что у меня тоже с биологией всё очень неплохо. Чонгук стоял чуть позади него. Не двигался, не пытался сбежать, защищаться или, наоборот, лезть вперед. В этом было что-то настолько страшно дисциплинированное, что Тэхёну захотелось сломать еще и этого офицера — просто за то, что тот не видит разницы между готовностью к нападению и человеком, который застывает, потому что за всю жизнь понял: если вооруженные люди что-то решили, тебе остается только ждать, когда станет больно. Сонха, бледная как мел, заговорила первой: — Если вы хотите его забрать, сначала забирайте нас. Всех. Потому что мы только что вышли из сектора заражения с этой «угрозой класса», и, как ни странно, она нас не перебила. В отличие от половины вашего любимого города. Намджун добавил еще тише: — А если будете тянуть, я потеряю пациентку. И тогда у вас будет не один отчет, а сразу несколько. Чимин, даже не меняя позы, передернул затвор, совсем чуть-чуть, ненавязчиво, но очень доходчиво. Офицер выдержал паузу. Потом сделал знак своим убрать стволы. — Всем — полный карантин, — сказал он. — Отдельные боксы. Медицинская оценка. И если хоть один из вас… — Да-да, — устало перебил Мухёк… Нет. Мухёка не было. Эта мысль ударила так резко, что Тэхён на секунду даже потерял нить происходящего. И только тогда по-настоящему дошло: Мухёк не выйдет сейчас из кузова, не отпустит очередной тупой комментарий, не пошлет всех нахуй. Раккун-Сити забрал его себе. Как и слишком многих. — Тэхён, — тихо сказал Чимин. Ким моргнул. Вернулся. — Отдельные боксы так отдельные, — процедил он. — Но он идет как человек. На своих ногах. Без ваших ремней и клеток. Это ясно? Офицер посмотрел на Чонгука. Тот молчал. Потом очень медленно сказал: — Меня зовут… Чонгук. И стало тихо по-настоящему, после этой фразы стало невозможно дальше говорить о нём прежним языком. Офицер отвел глаза первым. — Внутрь, — сказал он. — Все разговоры потом.

***

Карантин оказался местом стерильного унижения. Белый свет. Белые стены. Белые простыни. Белые перчатки. Белые лица людей, которые пытаются скрыть страх профессионализмом. Сонху утащили на срочную операцию почти сразу. Намджуна — вслед за ней, потому что он отказался лечь, пока не убедится, что ее довезли до стола живой. Чимин, ворча и матерясь, дал себя заштопать, отравить антибиотиками и даже позволил вколоть себе седативное, после чего мгновенно об этом пожалел и стал ругаться еще изобретательнее. Тэхёну зашили губу, обработали локоть, промыли плечо и сообщили с кислой деловитостью, что если он не перестанет двигаться, швы он себе порвет сам. Он почти не слушал, ведь всё время думал о соседнем блоке. О стекле. О человеке по ту сторону. Его пустили туда только поздно ночью после допроса. После еще одного допроса. После подписей, показаний, списков, схем, объяснений, почему они оказались там, где оказались, и каким образом вообще вышло, что в бронированном фургоне по правую руку от выжившего офицера S.T.A.R.S. приехало биооружие корпорации Umbrella с человеческим именем. Тэхён уже почти не чувствовал усталость. За определенной чертой организм просто перестает различать, где у тебя боль, где злость, где пустота, а где ты сам. Палата наблюдения была отделена толстым стеклом. Внутри — кровать, монитор, капельница, стул, тумбочка, нейтрализующие фиксаторы на случай «если поведение станет нестабильным». Одного взгляда на эти фиксаторы хватило, чтобы у Тэхёна перед глазами на секунду снова встали лаборатория, ремни и шейный порт. Он вошел не сразу. Постоял у двери. Выдохнул. Только потом толкнул створку. Чонгук сидел на краю кровати. Не лежал. Не спал. Просто сидел, опустив руки между колен, и смотрел в пол так, будто пытался заново изучить собственные ладони. На одной еще темнели разводы засохшей крови — чужой, не его — видимо, не отмылись до конца. Волосы были влажные после дезинфекции и падали на лоб. Больничная рубашка сидела на нем слишком свободно. Шея под бинтами казалась хрупче, чем должна была у человека, который часами выдерживал пулевые ранения и продолжал идти. Он поднял голову. Нашел глазами Тэхёна. И ничего не сказал. Тэхён подошел ближе. Сел на стул напротив. Тоже молча. Потому что вся привычная речь вдруг показалась слишком тупой для того, что между ними теперь лежало. Не напряжение даже. История. Потерянные годы. Раккун-Сити. Пожар. Погоня. Лаборатория. Поезд. Суд. Поцелуй на фоне аварийной сирены. Всё сразу. И ни одного нормального способа это начать. Чонгук заговорил первым. — Они сказали… я не опасен. Пока. Голос у него был хрипловатый, ниже, чем Тэхён успел запомнить по коротким сбоям в метро, но уже без той металлической лажи, которая раньше искажала каждое слово. — Очень мило с их стороны, — отозвался Тэхён. Чонгук кивнул. Потом тихо добавил: — Я не знаю… как быть без приказа. И вот это почему-то ударило сильнее всего. Не «мне больно». Не «не уезжай». Не даже «беги». А это. Простое и ужасное признание человека, у которого из жизни сначала вырвали детство, потом память, потом волю — и теперь оставили ему тишину, в которой нужно как-то заново научиться быть. Тэхён провел ладонью по лицу. — Тогда начнем с малого. — С чего? — С того, что ты не должен подчиняться. Никому. Чонгук смотрел на него долго. Слишком долго. Потом еле заметно нахмурился. — А если… я хочу? Кому-то одному, — выразительный взгляд исподлобья. — Не хочу, чтобы ты этого хотел, — резко сказал Тэхён. Тишина. Потом Тэхён выдохнул, тише: — Не так. Не потому что ты обязан. Не потому что тебя так сделали. Понял? Чонгук опустил взгляд на свои руки. — Не уверен. — Ничего, — сказал Тэхён. — Я тоже не уверен вообще ни в чем уже сутки как. Будем страдать организованно. Уголок рта Чонгука едва заметно дрогнул. Почти улыбка. Почти. И от этого у Тэхёна в груди стало так больно и тепло одновременно, что пришлось на секунду отвернуться. Он не был готов к нежности. Нежность после всего произошедшего казалась чем-то неприличным. Как если бы в морге вдруг заиграла попса. Но она все равно просачивалась. В жесты. В паузы. В желание подойти ближе. В злость на весь мир за то, что эта близость вообще должна пробиваться через столько крови. — Жетон, — сказал Чонгук. Тэхён снова посмотрел на него. Чонгук осторожно тронул пальцами грудь, где теперь, на шнурке под рубашкой, висел тот самый круглый жетон. — Я помню… дым. Помню руки. Твои. А потом… нет. Последнее слово прозвучало почти плоско. Не как жалоба. Как дырка. Тэхён сглотнул. — Я тоже не помнил тебя, — признался он. — Пока не увидел фото. Чонгук кивнул. — Это… хорошо. — Хорошо? — Если бы помнил, — он запнулся, подбирая слово, — было бы хуже. Для тебя. И в этом было столько чудовищной, нелепой и плоской заботы, что Тэхёну захотелось одновременно встряхнуть большое тело и прижать к себе так крепко, чтобы ни одна новая корпорация, армия или чертов конец света больше не смогли оторвать. Он выбрал промежуточный вариант. Протянул руку. Положил ладонь поверх его пальцев. Чонгук замер. Не от страха. От непривычки. — Для меня уже хуже некуда, — тихо сказал Тэхён. — Так что не думай за меня. Чонгук медленно переплел пальцы с его. И Тэхён вдруг понял, до какой степени человеческое тело умеет помнить. Не только боль. Не только приказ. Прикосновение тоже.

***

Чимин пришел на следующий день. Хромой. Злой. С перебинтованным плечом и лицом человека, которому слишком мало дали поспать, запретили слишком много курить, и вообще ему очень не нравится, что мир не спросил его мнения ни разу. Он вошел в палату без стука, увидел сцепленные руки и остановился. Тэхён выжидающе посмотрел на него. Чонгук напрягся. Чимин перевел взгляд с одного на другого. Потом сказал: — Ну, отлично. Я отсутствовал полдня, а вы уже дошли до драматической стадии «держаться за руки и молчать как долбоебы». — Очень рад тебя видеть, — отозвался Тэхён. — Я тоже в восторге от себя. Чимин подошел ближе. Сел на подоконник. Несколько секунд молча смотрел на Чонгука. Прямо. Без смягчения. Без показной враждебности. И именно это было, пожалуй, честнее всего. — Если ты снова сорвешься, — сказал он наконец, — я тебя убью раньше, чем ты дойдешь до него. Чонгук не отвел взгляд. — Знаю. — Хорошо. Пауза. Потом Чимин выдохнул сквозь нос. — А если не сорвешься… — он дернул плечом, будто сам раздражался от собственных слов, — тогда, наверное, придется привыкнуть, что ты теперь часть этого ебаного цирка. Тэхён прищурился. — Это ты сейчас его принял? — Нет, — резко отозвался Чимин. — Я сейчас обозначил временное перемирие. Не романтизируй, меня тошнит. Но уголок его пухлых пуб все же дрогнул. И Тэхён вдруг почувствовал такую благодарность, что на секунду стало трудно дышать. Потому что можно пережить монстров, взрывы и конец города. Но не пережить одиночество после этого. А Чимин, как и всегда, оставался рядом даже тогда, когда ему самому было страшно, больно и вообще все происходящее хотелось сжечь к хуям. Он просто не умел уходить от своих.

***

Сонха выжила. Из вредности. Другого объяснения Тэхён не придумал. Когда он зашел к ней через два дня, она лежала бледная, с трубками и датчиками, но уже спорила с военным аналитиком о том, насколько криво составлен предварительный отчет по ликвидации города. — Если уж врете, так врите грамотно, — прошипела она. — У вас даже время удара не сходится. Намджун сидел рядом, с повязкой через бок, и на его лице было то редкое выражение спокойной усталости, которое бывает только у людей, уже принявших, что живы пока чисто назло статистике. — Она часа три назад требовала ноутбук, — сообщил он Киму. — Теперь угрожает всем увольнением, хотя, кажется, никто из нас формально здесь не работает. — Еще как работает, — пробормотала Сонха. — Основная должность — действовать мне на нервы. Тэхён невольно усмехнулся. Намджун посмотрел на него чуть внимательнее. Потом спросил: — Он как? Тэхён понял без уточнений. — Живой. — Это я и так знаю. — Тогда… учится. Дышать, есть, не ждать команды на каждый шаг. Намджун кивнул. — Самое паршивое восстановление — после тех вещей, для которых у тела нет нормальной памяти. Тут никакая медицина быстро не поможет. Сонха тихо сказала: — Мы еще не знаем, что осталось от его мутаций. И как долго система Umbrella будет считать его своим незавершенным делом. — Очень воодушевляюще, — буркнул Тэхён. О Мухёке сначала не говорили вовсе. Потом начали говорить «если». Если он ушел ниже. Если его накрыло не полностью. Если он успел выбраться через технический тоннель. Если запись по суду не полная. Если. Через неделю Сонха притащила перехваченный аудиофрагмент с внешнего поста в зоне удара. Там были только помехи, скрежет и один короткий отрывок голоса. Хриплого. Усталого. До боли знакомого. — Не дождетесь, суки. На этом запись обрывалась. Тело так и не нашли. И это почему-то всем понравилось больше, чем если бы нашли. Потому что Мухёк был как раз из тех людей, которые даже собственной смерти не отдали бы удовольствия быть окончательной.

***

Недели тянулись тяжело. Карантин смягчался медленно. Допросы не кончались. Люди из правительства, армии и черт знает каких еще ведомств продолжали ходить вокруг Чонгука, как вокруг мины с человеческим лицом. Кто-то хотел забрать его на «глубокое обследование». Кто-то — на вскрытие памяти. Кто-то — просто спрятать так далеко, чтобы больше никогда не видеть и не объяснять, почему такой проект вообще существовал. Тэхён посылал их всех нахуй с таким постоянством, что это уже почти стало официальной стратегией защиты. Чонгук учился заново жить в мелочах. Есть медленно. Не замирать, когда дверь открывается резко. Не напрягаться всем телом, если кто-то подходит сзади. Не ждать боли после каждого укола. Не вздрагивать от собственного имени. Иногда его ломало. Не телом — психикой. Особенно ночью, во сне. Тогда Тэхён сидел рядом, пока судороги не отпускали. Иногда Чимин менялся с ним молча, без вопросов, просто ставил на стол кофе и велел выйти подышать, пока Тэхён окончательно не откинулся от собственной бессонницы. Однажды Чонгук проснулся в холодном поту, резко сел и с такой яростью начал сдирать с себя больничную рубашку, будто на нем снова были фиксаторы. Тэхён едва успел перехватить его за руки. — Тихо. Тихо. Чонгук смотрел на него дикими, расширенными глазами. — Не могу… снять… — На тебе ничего нет. — Есть. — Нет, Чонгук, — Тэхён взял его лицо в ладони. — Смотри на меня. На тебе ничего нет. Все закончилось. Тот дышал рвано. Слишком быстро. До боли. Потом вдруг уткнулся лбом Тэхёну в плечо. И Тэхён понял: вот оно — не киношная близость, не красивая сцена любви после катастрофы, а человек, которого ломали до состояния оружия, впервые позволяет себе не держаться одному. Он обнял его. Крепко. Молча. И потом долго сидел так, пока дрожь под руками не стала слабее. После этого между ними уже не осталось никаких удобных отговорок.

***

Весна пришла неожиданно. Не в Раккун-Сити, конечно. Тому уже было похуй на времена года. Но на новой базе, куда их перевели после карантина, однажды утром просто оказалось солнце — настоящее, без дыма и красного аварийного оттенка. Нормальный, спокойный свет на стекле. Чимин курил у лестницы и материл местный кофе. Сонха ходила уже без посторонней помощи и требовала доступ к архивам по Umbrella так настойчиво, что начальство начало делать вид, будто ее не существует. Намджун официально числился в программе восстановления, а фактически уже собрал вокруг себя половину медперсонала, потому что не умел просто лежать и молчать. А Тэхён стоял у открытого окна в палате Чонгука. Тот теперь уже не был заперт. Формально — под наблюдением. По сути — свободен настолько, насколько вообще может быть свободен человек после такой истории. Чонгук стоял рядом, опираясь плечом о стену, и смотрел на двор, где внизу Чимин спорил с Сонхой, а Намджун с очень медицинским лицом отбирал у них обоих сигареты. — Странно, — тихо сказал Чонгук. — Что? — Тишина. Тэхён усмехнулся. — После Раккуна? — Да. — Привыкнешь. Чонгук помолчал. Потом спросил: — А ты? Тэхён не сразу ответил. Потому что честный ответ был простым и неприятным: нет. Не привык. Не привыкнет. Никогда, наверное. Нельзя привыкнуть к городу, который сожрал себя у тебя на глазах. К людям, которых не дотащил. К тем, кого пришлось оставить. К тому, как звучат последние минуты перед ударом. Но можно научиться жить рядом с этим. Не внутри. Рядом. — Я стараюсь, — сказал он наконец. Чонгук кивнул. Потом очень осторожно, будто все еще проверяя, разрешено ли ему вообще такое, взял Тэхёна за руку. Теперь это уже не было движением сбоя. Не остатком чужой программы. Не попыткой удержать цель. Просто прикосновение человека к человеку. И Тэхён вдруг понял, что именно это и есть их настоящий счастливый финал. Не потому что все стало хорошо. Нихуя не стало. Город мертв. У каждого из них внутри целый склад того, что будет болеть еще долго. Umbrella не исчезла одной ночью. Мир не починился. Они не починились. Но они остались. Живыми. Пусть неправильными. Пусть переломанными. Пусть с памятью, которая временами будет рвать сон на куски. Зато живыми. Во дворе снизу Чимин вскинул голову, заметил их в окне и показал средний палец. Намджун, не оборачиваясь, сказал ему что-то явно язвительное. Сонха расхохоталась. Чонгук перевел взгляд вниз, потом снова на Тэхёна. — Это и есть… твои люди? Тэхён посмотрел на них. На Чимина. На Намджуна. На Сонху. На этот нелепый, злой, выживший обрубок их общего мира. Потом сжал пальцы Чонгука крепче. — Да, — сказал он. — Теперь и твои тоже. Чонгук долго молчал. А потом, очень тихо, почти неверяще, ответил: — Хорошо. Тэхён шагнул ближе. Коснулся лбом его виска. И в этот раз, когда поцеловал, не было сирены, взрыва, крови на зубах или рушащегося здания за спиной. Только солнце. Тишина. И два человека, которым пришлось пройти через конец света, чтобы наконец дойти друг до друга.