Дверь в лето

      Даниил, бросив двери Омута нараспашку, влетает в коридор, и его ужас летит впереди него. Увидев Еву, щебечущую со смотрителем, замирает — и обмякает, опустив плечи, словно из него вытащили раскалённый кинжал, мешающий дышать. — Ты здесь… — облегчённо выдыхает он. — Я всегда была здесь, — недоумённо отвечает Ева.       Даниил порывисто заключает её в объятия, скользнув губами по щеке, зарывается носом в волосы. — Тёплая… — шепчет он, — я был уверен, что ты упала с Собора и умерла… — Ничего не было, — Ева успокаивающе гладит его по спине, — обычные вздорные слухи.       Даниил отстраняется, смотрит на Еву долгим сияющим взглядом, будто хочет запомнить её всю, коротко кивает смотрителю — и выходит, унося на себе частичку её запаха.       Ева смотрит ему вслед и думает, что, в конце концов, увидеть бесконечно большое в бесконечно малом способен лишь тот, кто хочет всматриваться. А она так долго всматривалась в Даниила, что совсем забывала смотреть по сторонам.       Ева отводит руку назад, переплетая пальцы с пальцами смотрителя. Если Даниил настолько масштабен, чтобы вместить и себя, и Симона в придачу, то она — вовсе нет. Она хочет остаться просто Евой.       Она взахлёб говорит, что хотела бы принести в этот мир хоть капельку гармонии, но не знает — как. Что хотела бы танцевать с травяными невестами, но не умеет правильно. Что хотела бы петь для людей, но песни, которые она знает, настолько приелись, что слова почти потеряли смысл. — Не думай о том, как правильно, — говорит смотритель. — Танцуй себя. И слова придут сами.       На следующий день Ева впервые за долгое время спит до обеда. С новым удовольствием оглаживает чистую упругую кожу, рассматривая в зеркале своё послушное тело, посвежевшее лицо. Долго расчёсывает волосы, не торопясь начать день. Дом выглядит пустым. Даниилу больше не нужны помощники?       Ева спускается на кухню. — Он позавтракал, — голос смотрителя предвосхищает её вопрос. Он стоит, прислонившись плечом к притолоке, скрестив руки на груди. — Хлебом и сгущёнкой?! — Сам выбрал, — усмехается смотритель, — и по крайней мере, сварил себе кофе. Ева смотрит на него — и легкомысленно хихикает.       Всё становится просто и сложно одновременно. Ева постоянно напевает, теперь точно зная, что смотритель слушает — и ему нравится. Она пританцовывает по дому, одновременно желая увидеть прямую черную фигуру — и боясь, что он подумает, будто за ним подсматривают.       В очередной раз оказавшись на кухне, Ева решает, что сегодня не хочет готовить скучную питательную похлёбку. Ей хочется чего-то лёгкого, воздушного, как её настроение. У неё где-то была кулинарная книга…       Ева летит в библиотеку и стремительно обшаривает полки. «Да где же…!» — она с неожиданной досадой сметает всё с полок. Книги тяжело падают на пол, переворачиваются и замирают, раскрывшись на середине или распластавшись корешком вверх. Она бестолковая. Не может найти поваренную книгу в собственном доме! — Знаю! Я наверняка забыла её в комнате с Омутом!       Она бежит, не глядя под ноги — и спотыкается о порог. Несколько коротких шажков — жалких попыток удержать равновесие — и она распластывается в падении.       Воды в купели едва ли по колено — а дальше только рёбра просмолённых досок, твёрдые изразцы и стекло циферблата на дне. И Ева в полёте успевает провалиться в ужас от того, что сейчас она разобьётся, разобьётся вдребезги о холодное и жёсткое, безжалостное и ранящее.       Замирая в этом ужасе, Ева видит в купели своё отражение… И за миг до удара её подхватывают крепкие руки.       Стоя по колено в воде, ещё вздрагивая от пережитого, Ева ощущает под ногами скользкую керамику, а под щекой — его плечо, покрытое жёстким сукном. Пытается выдохнуть — и воздух покидает сжавшуюся грудь толчками, с резким нервным смехом. Пальцы путаются в его ожерелье, кожаный шнурок лопается.       Ключи рассыпаются вокруг них, свинцовыми дождевыми каплями уходят на дно, оставляя на поверхности расходящиеся круги.       Ева чувствует, как он поглаживает её плечи, лопатки, как руки несмело обнимают её талию. Она смеётся, купаясь в аромате сандала и ладана, который теперь смешивается с её собственным летним запахом — и уже сама закидывает руки ему на шею.       Ева теряется в ощущениях: прохлада воды и тёплые губы, шершавое сукно и гладкая кожа под ним, сковывающее и зыбкое — ноги облепляет мокрый подол платья. На них слишком много одежды. На его осторожное «Ты не обязана…» Ева шепчет ему прямо в губы своенравное «Нет, я хочу».       Единственный способ высказать то, для чего не хватает слов.       Она стыдливо прижимается к нему всем телом, избегая пристального взгляда и стараясь кожей вобрать и запомнить каждую складку и каждый изгиб — и чувствует, что он так же стремится ей навстречу.       Ева принимает его легко — и вздрагивает от острого чувства заполненности. Ева взлетает над ним, упираясь ладонями в плечи — и опускается в прохладную воду. Они танцуют древний танец — и два ритма наконец сплетаются в один.       Вода колышется, волнами омывая её бёдра — и Ева сливается с ней, сама становясь родниковой водой, к которой он припадает губами, не в силах утолить жажду.       Ева взлетает всё выше и выше — и последняя волна разбивается каскадом сверкающих брызг, глухим протяжным стоном, низким вибрато лопнувшей рояльной струны.       Под пальцами босой ноги противно скрежещет по дну тяжёлый железный ключ. — Что мы наделали! — почти непритворно ахает Ева, отрывая горячую щёку от его груди. — Осквернили Омут!       Сверху раздаётся тягучий, словно тёплый мёд, смешок. — Омут переживёт, — отвечает смотритель, — чего только в него не бросали.