Дверь в лето

      Весь день Ева не находит себе места, прокручивая в голове его слова — и не узнавая в них себя. И, сидя за ужином напротив смотрителя, она опасливо всматривается в его сухощавое, ироничное лицо, прохладные светлые глаза. Ищет незаданный вопрос в изгибе твёрдо очерченных губ со скептическими складками в уголках.       Но он молчит, и приходится говорить самой.       Ева бормочет, — сбивчиво и неловко, — что у неё и в мыслях не было присвоить Даниила себе, приковать его к Омуту. Что она хочет помочь ему обрести покой, но не может. Она нелепая. — Ты не нелепая, — отвечает смотритель, — но, чтобы дарить покой, нужно знать причину беспокойства. Подумай. Впервые кто-то предложил ей подумать.       Ева пытается думать — и чувствует, что тонет в хаосе. У него так много причин для беспокойства! Карантин, госпиталь, вакцина, порядок в городе, игры правящих семей, борьба с инквизитором за Башню — всё это Даниил. — Теперь отбрось лишнее, — ровный голос смотрителя возвращает её в рацио. — Что его привело сюда? Он ведь говорил тебе. — Симон! — вспоминает Ева. Он приехал, чтобы постичь секрет Симона.       И когда опадает всё несущественное — его равнодушие, неблагодарность, холодность, боязнь ошибок, страх за собственную жизнь и рассудок, чувство вины за непоправимое — Еве открывается суть того, что делает Даниил.       Он собирает Симона из осколков — и эти осколки ранят и мучают его, как любое неоформленное, невысказанное знание.       Он не может иначе.       Лёжа в постели, Ева гадает, могут ли осколки знаний, оставленные ей Симоном, быть теми самыми, которые превратят горсть битого стекла в фрагмент витража.       Теперь их разговоры похожи на гимнастический этюд. Ева пересказывает, чему Симон успел научить её. Даниил отталкивается от её слов, как от ступеней — и стремительно взмывает в такие высоты, куда самой Еве хода нет.       У Евы кружится голова, ей кажется, что ещё чуть-чуть — и она поймёт что-то настолько всеобъемлющее, что сорвётся вниз и разобьётся о фундамент этого тяжкого знания. — Даниил, ты меня слышишь? — она берёт его за руку — и рука у него ледяная.       Он смотрит так, будто на его ладонь села бабочка, которую он в задумчивости никак не может согнать.       Смотрителю Ева признаётся, что у неё не получается говорить с Даниилом на языке знаний. Она не успевает за его мыслями. Она глупая. — Попробуй говорить на своём языке, — предлагает он.       Легче сказать, чем сделать. Ева пытается, но знание Симона жëсткое, колючее, разрозненное, и танец получается таким же — набор резких, отрывистых, ломаных движений. В нëм нет ни капли гармонии. А стихов Ева не пишет.       Она сбегает обратно к своим пластинкам и танцам, которые можно и нужно танцевать вдвоём.       В танце смотритель впервые выглядит неуверенно.       Он совершенно лишён слуха. Вместо того, чтобы слиться с мелодией и двигаться естественно, он пытается считать шаги — и сталкивается с Евой, наступив ей на ногу. Ева отмахивается от его извинений — право, какие пустяки! — и начинает заново. — Боюсь, у меня тоже не получается говорить на твоём языке, — сокрушенно произносит смотритель.       Ева необидно хихикает.       Какое-то время они просто покачиваются под музыку, и Еве начинает нравиться танцевать вот так — без всяких правил.       Шаги Даниила застают их врасплох. Ева заливается краской, но ему, кажется, не до них. Он промок насквозь, и Ева замечает, как сильно дрожат его пальцы.       Его речи становятся слегка пугающими. Он вспоминает события, которые никогда не происходили. Говорит о вещах, которые ещё не произошли.       Иногда он говорит о живых людях так, будто они уже мертвы.       Ева растирает ему руки, пытаясь согреть, болтает о чём-то — и вдруг замечает, что Даниил смотрит на неё с прицельным интересом.       Словно у бабочки на крылышках вдруг проступили тайные знаки. — Как ты сейчас сказала? — медленно переспрашивает он. — «Не просто танцевать, а учитывать расположение всех фигур в зале»? Это ритмический рисунок. Партия. И она должна быть в какой-то мере упорядоченна, а значит — предсказуема. Надо только понять механизм…       Он срывается с места и взлетает в кабинет. Ева тоскливо вздыхает.       Нет, жить так, чтобы каждый шаг приближал тебя к цели — это, конечно, правильно. Но разве есть что-то плохое в том, чтобы иногда делать то, что просто приятно?       Даже если это «приятно» — слегка нелюдимое, отчаянно неуклюжее и частенько наступает тебе на ноги.