Реставрация души.

Резким, почти инстинктивным движением он сократил дистанцию, заставляя Изабеллу невольно вжаться в дверной косяк. От него пахло дождем, ледяной водой и той едва уловимой мужской тревогой, которая действовала на нервы сильнее любого парфюма. — Я сказал: возьми деньги, — его голос опустился до низкого, вибрирующего рыка где-то у её уха. Не дожидаясь ответа, он перехватил её запястье. Его ладонь, всё еще горячая после приступа, обхватила её тонкую кожу мертвой хваткой, но без грубости — скорее с властным собственничеством. Изабелла не успела даже возмутиться, как он практически выставил её за порог своего пространства. Когда она оказалась в коридоре, Леон шагнул следом, нависая над ней всей своей мощной фигурой. Его взгляд на мгновение скользнул по её лицу, задержавшись на губах, а затем опустился ниже. Пальцы, привыкшие к металлу оружия, действовали пугающе точно. Он не стал вкладывать купюры ей в ладонь. Вместо этого он чуть оттянул край её коротких шорт в районе бедра и жестким, уверенным жестом запихнул пачку денег за тугую лямку, коснувшись кожей пальцев её разгоряченной плоти. Изабелла судорожно выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал разряд тока. — А за картину, — бросил он, глядя ей прямо в глаза потемневшим, тяжелым взглядом. — извини. Леон отпустил её руку, сделал шаг назад и захлопнул дверь прямо перед её носом. Щелчок замка прозвучал как финальная точка, оставив Изабеллу стоять в пустом коридоре с пылающим бедром и бешено колотящимся сердцем. Когда щелчок замка отрезал его от внешнего мира и яростного взгляда соседки, Леон прислонился затылком к холодному дереву двери. Маска ледяного безразличия, которую он только что держал перед Изабеллой, осыпалась, как старая штукатурка. Он дошел до спальни на автопилоте, не зажигая свет. Комната тонула в синих сумерках Вашингтона, прорезаемых лишь редкими вспышками фар с улицы. Леон рухнул на постель прямо в мокрой одежде, не снимая ботинок. Тяжелое армейское одеяло показалось ему неподъемным, но именно эта тяжесть была ему сейчас нужна. Горло сдавило так, будто чья-то невидимая рука сжала его мертвой хваткой. Этот ком — смесь невыплаканной ярости, усталости и дикого одиночества — не давал нормально вдохнуть. Леон зажмурился, но это не помогло: перед глазами всё равно всплывали лица тех, кого он не смог спасти, и тени, от которых нельзя было отстреляться. В уголках глаз скопилась жгучая влага. Он ненавидел это состояние. Он был элитным агентом, машиной, выжившим в аду, но сейчас, в пустой квартире, он чувствовал себя разломанным пополам. Первая слеза, горячая и соленая, скатилась по виску, исчезая в промокших волосах. За ней — вторая. Он не рыдал, не содрогался в истерике; он просто лежал неподвижно, глядя в потолок, пока его глаза медленно застилала пелена, которую больше не было сил сдерживать. Ему хотелось кричать, но из груди вырвался только рваный, тихий выдох. Сон накрывал его не мягким облаком, а тяжелым, вязким омутом. Леон чувствовал, как сознание постепенно теряет опору, а тело окончательно превращается в свинец, вжимаясь в матрас. Мокрая ткань футболки холодила кожу, но у него не осталось сил даже на то, чтобы натянуть одеяло. Веки стали невыносимо тяжелыми. Каждый раз, когда он пытался их разомкнуть, комната в полумраке казалась всё более расплывчатой: очертания шкафа сливались с тенями в углах, а блики от уличных фонарей на потолке превращались в медленно плывущие пятна. Звуки города за окном — редкое шуршание шин по мокрому асфальту и далекий гул — начали отдаляться, становясь похожими на белый шум. Дыхание постепенно выравнивалось, становясь реже. Тот самый ком в горле понемногу отпускал, сменяясь тупой пустотой. Мозг, измотанный паникой и адреналиновым сбоем, наконец-то начал отключать системы одну за другой. Последним, что Леон зафиксировал перед тем, как окончательно провалиться в забытье, был запах сырости и едва уловимый, фантомный аромат тех самых духов соседки, который, казалось, всё еще витал на его пальцах после того короткого прикосновения.