Реставрация души.

Спустя три недели Леон вернулся. Он вошел в квартиру глубокой ночью, почти не чувствуя собственного тела. Плечо, задетое по касательной, ныло под тугой повязкой, а в голове всё еще крутились кадры зачистки: вспышки выстрелов, крики и бесконечный дождь, который, казалось, преследовал его повсюду. Он не зажигал свет. В сером полумраке гостиной Леон скинул тяжелые ботинки и, не раздеваясь, дошел до кухни. Достал из шкафа бутылку крепкого виски, которую держал как раз для таких случаев, когда тишина в ушах становится слишком громкой. Он не стал брать стакан. Скрутил пробку и сделал первый, обжигающий глоток прямо из горлышка. Алкоголь прошел по пищеводу огненной полосой, на мгновение притупляя фантомные боли и гул в висках. Леон опустился на пол, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру — так было надежнее, спина прикрыта. Он сидел в темноте, вытянув длинные ноги. В голове всплыл образ Изабеллы и запах её мастерской. Тогда, несколько недель назад, он ушел, даже не взглянув на неё. Ему было чертовски стыдно за это, но еще больше он боялся, что если бы остался тогда хоть на минуту дольше, то просто не смог бы заставить себя уйти в тот ад, из которого только что выбрался. Леон сделал еще один длинный глоток. Виски понемногу «разжимал» челюсти, но не приносил покоя. Он чувствовал себя грязным — и дело было не в пыли дорог, а в том, что он снова превратился в инструмент. Здесь, в тихом Вашингтоне, он ощущал себя чужеродным объектом, сломанной деталью в механизме мирной жизни. Он посмотрел на свои руки: они всё еще слегка подрагивали, но уже не от страха, а от дикого переутомления. Бутылка в его руке была единственным «якорем», удерживающим его от того, чтобы снова не начать задыхаться в этой оглушительной, стерильной тишине пустой квартиры. Леон прикрыл глаза, надеясь, что виски наконец выключит его мозг, но вместо долгожданной тишины в пол ударил глухой, вибрирующий гул. Сначала он подумал, что это последствия контузии, но звук был реальным — ритмичный, назойливый бас и чьи-то приглушенные голоса пробивались снизу, из квартиры Изабеллы. Он замер с бутылкой в руке. В его состоянии любой резкий звук воспринимался как угроза, а этот бесконечный «бум-бум» ввинчивался в виски не хуже сверла. Спустя десять минут Леон почувствовал, как внутри закипает холодная, колючая ярость. Он только что вернулся из места, где тишина была роскошью, а жизнь стоила дешевле патрона, и сейчас всё, чего он хотел — это чтобы мир вокруг просто замер. Этот шум казался ему личным оскорблением. Он вспомнил, как Изабелла говорила о тишине в своей мастерской, о созидании и искусстве, а теперь оттуда доносился обычный бытовой хаос, который выбивал последние остатки его самообладания. Леон резко поднялся на ноги. От резкого движения раненое плечо прострелило болью, что только добавило масла в огонь. Его походка была тяжелой, а кулаки непроизвольно сжались. Он не собирался стучать вежливо. Леон спустился на этаж ниже и с силой ударил по двери Изабеллы. Раз, другой. Гул внутри не прекращался, и это взбесило его окончательно. — Открывай! — рявкнул он, и в этом голосе не осталось ничего от того парня, который пару недель назад дарил ей кисти. Это был голос человека, который на пределе и которому лучше не попадаться под руку. Внутри что-то щелкнуло, музыка стала тише, и дверь медленно приоткрылась.