Реставрация души.

Леон сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к холодной дверце шкафа. Единственным источником света в квартире был неровный отсвет уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах и разрезающий темноту длинной серой полосой. Напротив него, на низком столике, стояла наполовину пустая бутылка виски и граненый стакан, к которому он почти не прикасался. Он предпочитал пить прямо из горлышка. Огненная жидкость обжигала горло, на мгновение вытесняя тупую пустоту в груди и заставляя мир вокруг немного потерять свою пугающую четкость. Леон не пытался напиться до беспамятства — он просто искал ту точку равновесия, где воспоминания о Раккун-Сити и слова Марка перестали бы жалить, как открытые раны. В комнате стояла такая тишина, что он слышал собственное рваное дыхание и тихий звон в ушах. Пальцы медленно обхватывали стекло бутылки, и Леон чувствовал её холодную, гладкую поверхность. Алкоголь уже начал действовать: тело потяжелело, напряжение в плечах немного отпустило, а гул в голове сменился мерным, тягучим спокойствием. Леон сделал последний на сегодня глоток, закрыл глаза и откинул голову назад, ударившись затылком о дерево. Ему казалось, что если он замрет вот так, в тишине и полумраке, то время остановится, и завтрашнее утро с его вопросами и реальностью никогда не наступит. Тихий стук в дверь заставил Леона вздрогнуть. Он не ждал гостей и уж точно не хотел никого видеть, но этот звук — мягкий, осторожный, совсем не похожий на требовательный грохот Марка — выдавал Изабеллу. Леон тяжело поднялся с пола, на мгновение придерживаясь за стену, чтобы унять легкое головокружение от виски. Он открыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть её. Изабелла стояла в коридоре, держа в руках поднос, накрытый чистым полотенцем. От него исходил сводящий с ума аромат домашней пасты с чесноком и травами — запах нормальной, уютной жизни, которой в этой квартире не было уже вечность. — Я подумала, что ты, скорее всего, забыл поесть, — тихо сказала она, не пытаясь заглянуть внутрь. — Мотоциклистам нужны калории, Кеннеди. Леон посмотрел на поднос, затем на неё. В её глазах не было жалости, которой он так боялся, только простое человеческое желание позаботиться. — Изабелла, я не... — начал он, но она перебила его, просто протянув поднос вперед. — Не спорь. Просто возьми это. Он помедлил, а затем медленно забрал поднос. Тепло керамической тарелки согрело его озябшие пальцы. — Спасибо, — прохрипел он, и это было самое искреннее слово, которое он произнес за весь день. Она кивнула и уже начала разворачиваться к своей лестнице, когда Леон неожиданно для самого себя добавил: — Останься. Если хочешь. Изабелла переступила порог, и первое, что её ударило — это не запах алкоголя, а гнетущая, почти осязаемая пустота. В её мастерской каждый сантиметр был заполнен жизнью: эскизами, баночками, старыми книгами. Здесь же пространство казалось вымершим. Она прошла на кухню, стараясь не нарушать тишину шагами. В неверном свете уличного фонаря обстановка выглядела стерильной и бездушной, как номер в дешевом отеле, где постоялец не планирует задерживаться дольше, чем на одну ночь. На полированной поверхности стола и прямо на полу у шкафа сиротливо темнели пустые бутылки. Их было немного, но в этой идеальной чистоте они смотрелись как неопровержимые улики недавнего крушения. Она огляделась: ни одной фотографии на стенах, ни одной личной вещи, которая могла бы рассказать о том, кто здесь живет. Только голые поверхности и функциональная мебель. Казалось, Леон сознательно выжигал из своего окружения всё, за что могла бы зацепиться память. — Леон... — она тихо произнесла его имя, и её голос дрогнул. Ей стало физически больно от этой картины. Она увидела его, сидящего в тени, и поняла, что пустые бутылки — это лишь верхушка айсберга. Настоящая пустота была внутри него, и эта квартира была её идеальным отражением.