Реставрация души.

Она мягко отодвинула ногой пустую бутылку, стоявшую на пути, и опустилась на пол рядом с его стулом, а затем и вовсе перебралась на само сиденье, когда он чуть подвинулся. Она села совсем близко, так, что он мог чувствовать тепло её тела сквозь свою холодную футболку. — Я здесь не для того, чтобы судить тебя, Леон, — тихо сказала она, игнорируя запах виски. I Found - Amber Run Леон заговорил. Его голос, надтреснутый от виски и усталости, звучал монотонно, будто он читал старый, затертый до дыр рапорт, который знал наизусть. — Марвин... — сорвалось с его губ, и это имя, казалось, принесло с собой запах пороха и сырости полицейского участка. — Он был первым, кто поверил в меня. В тот день я был просто напуганным мальчишкой в новенькой форме, который опоздал на свою первую смену. А он... он уже умирал. Сидел там, в главном холле, истекая кровью, и твердил мне, чтобы я не сдавался. Леон запнулся, желваки на его лице заходили ходом. — Раккун-Сити — это не просто город, который стерли с карты, Бэлла. Это место, где я оставил себя прежнего. Я видел, как люди превращались в чудовищ за считанные секунды. Я слышал, как они молили о помощи, а у меня в обойме оставался последний патрон. Марвин отдал мне свой нож, свою веру... а я просто ушел, оставив его там, в темноте. Я не спас его. Я не спас сотни таких, как он. Он замолчал, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла от этих признаний. Ему казалось, что после этих слов Изабелла должна была отшатнуться, испугаться его или того ужаса, который он носит в себе. Он медленно поднял голову, готовый увидеть на её лице осуждение или холодный интерес реставратора к «сломанной вещи». Но вместо этого он столкнулся с её взглядом. Глаза Изабеллы блестели от наполнивших их слез. В свете кухонной лампы они казались золотистыми и невыносимо печальными. Одна слезинка сорвалась с её ресниц и медленно покатилась по щеке, оставляя влажный след. В её взгляде не было ужаса — там была такая глубокая, искренняя скорбь по человеку, которого она никогда не знала, и такая острая боль за Леона, что он на мгновение забыл, как дышать. Он не ожидал, что его личный ад может вызвать у кого-то настоящие слезы. Это не было жалостью — это было сострадание, которое пробило его броню сильнее, чем любая паническая атака. — Ты... ты плачешь? — прохрипел он. Изабелла смахнула слезу тыльной стороной ладони, но её глаза всё равно оставались влажными. — Я… я не знала, Леон, — её голос дрожал, срываясь на шёпот. — По новостям всё звучало иначе. Там говорили о «героях», о «масштабных операциях», о сухих цифрах и правительственных отчётах. Всё казалось таким далёким, почти киношным. Она покачала головой, и ещё одна слеза упала прямо на стол. — Они никогда не говорили о том, какой ценой это далось. Мне так чертовски жаль, что тебе пришлось через это пройти. То, что произошло с тобой… это несправедливо. Никто не должен видеть то, что видел ты. Знаешь, — тихо прошептала она, и её голос в пустой кухне прозвучал на удивление твердо. — Мы ведь почти не знакомы. Мы только и делали, что ругались, топили друг друга и обменивались колкостями. Но когда я смотрю на тебя... я не вижу того, о чем трещат в новостях. Я чувствую, что ты хороший человек, Леон. По-настоящему хороший. Леон слушал её, и каждое слово Изабеллы ложилось на его измученное сознание как исцеляющий бальзам. Он поднял голову, всматриваясь в её лицо, мокрое от слез и освещенное мягким светом. Он подался вперед — медленно, давая ей возможность отстраниться. Но Изабелла не шелохнулась. Леон накрыл своей ладонью её щеку, стирая большим пальцем остатки слез, и коснулся её губ своими. Это был поцелуй, в котором смешалось всё: горечь виски, вкус соли, накопленное годами одиночество и внезапная, пронзительная нежность. Изабелла ответила на поцелуй сразу, притягивая его ближе к себе, словно пытаясь этим жестом закрыть его от всех призраков Раккун-Сити.