Реставрация души.

Леон лежал в ванне, откинув голову на мягкий бортик. Вода продолжала набираться, её мерный шум и поднимающийся пар создавали иллюзию безопасности, которой ему так не хватало. Его тело, расслабленное теплом, выглядело в прозрачной воде как совершенная, но израненная скульптура. Под гладкой кожей перекатывались мощные узлы мышц — результат многолетних тренировок на пределе возможностей. Широкие плечи едва умещались в узком пространстве, а рельефный пресс ритмично вздымался при каждом тяжелом вдохе. Но эта красота была отмечена печатью войны: бледные нити шрамов от ножевых ранений на груди, рваный след от пули на плече и свежая, багровая отметина на бедре, которая в воде казалась еще ярче. Леон был похож на клинок, который много раз перековывали, — закаленный, опасный и прекрасный в своей суровости. Он закрыл глаза, и шум бегущей воды внезапно превратился в шелест их вчерашнего разговора. — Со мной будет сложно. Я буду уходить в ночь, не зная, вернусь ли к утру, и ты не сможешь мне дозвониться. Это не романтика, Бэлла. Это дерьмовая жизнь для любого нормального человека. Белла сложила руки на груди, глядя ему прямо в глаза. — Ты говоришь, что будешь уходить в ночь и молчать неделями. Я принимаю это. Но ты должен понимать: у меня тоже есть своя жизнь. Моя работа — это не только кисти и краски в четырех стенах. Мне приходится общаться с кураторами, коллекционерами и другими художниками. И да, Леон, по большей части это мужчины. Она сделала паузу, внимательно наблюдая за его реакцией, помня его недавнюю вспышку ярости во дворе. — Мне придется видеться с ними, ходить на деловые встречи, обсуждать контракты и иногда задерживаться в галереях. Я не собираюсь прятаться или отчитываться за каждый шаг только потому, что ты привык видеть во всех угрозу. В его глазах на мгновение промелькнула тень той самой собственнической злости, но он быстро подавил её. Он понимал, что она права: контроль, к которому он привык на службе, здесь был его главным врагом. — Я не обещаю, что мне это будет нравиться, — глухо отозвался он. Леон смотрел на неё долго, не отрываясь. В его взгляде читалось горькое осознание: всё действительно будет не так просто. Он видел её решимость, её красоту и эту пугающую свободу, которую он не мог — и не имел права — ограничивать. И именно это вызывало у него почти физический, парализующий страх. Двигаясь на автопилоте, он достал из шкафа чистые вещи: простую серую футболку и свободные хлопковые штаны. Ткань казалась невероятно мягкой и теплой после холода ванной. Леон переоделся быстро, привычными скупыми движениями, не глядя в зеркало. Свежая одежда немного уняла озноб, но внутри всё еще зияла та самая пустота, которую он пытался заполнить сном. Он не стал включать свет и даже не взглянул на телефон. Просто подошел к кровати и тяжело опустился на матрас. Пружины тихо скрипнули. Леон откинулся на подушку, укрываясь одеялом до самого подбородка. Свинцовая усталость, накопленная за дни в джунглях и бессонные часы в Вашингтоне, наконец-то взяла свое.