Реставрация души.

Леон сидел на низком табурете, вытянув раненую ногу. Он чувствовал себя здесь странно уместным, несмотря на свой суровый вид. Вокруг него теснились подрамники, стояли ряды баночек с мутными жидкостями и лежали диковинные инструменты для реставрации — крошечные скальпели, притирки и старинные зажимы. Изабелла работала совсем рядом. Она была сосредоточена, её волосы были собраны в небрежный узел, а на носу красовалось маленькое пятнышко охры. Она бережно очищала фрагмент старой рамы, и Леон завороженно наблюдал за её точными, почти хирургическими движениями. — Ты похожа на часовщика, — негромко произнес он, разглядывая резной завиток дерева, который она возвращала к жизни. Изабелла чуть улыбнулась, не отрываясь от работы. — Дерево помнит всё, Леон. Каждое прикосновение, каждый перепад температуры. Ему просто нужно немного тепла и терпения, чтобы оно снова заговорило. В комнате было много «штук», как называл их Леон: отслоившиеся чешуйки золочения в чашках Петри, ошметки древнего холста и тяжелые книги по химии и искусству. Леон протянул руку и осторожно коснулся гладкой поверхности куска необработанного дуба, лежащего на столе. Это дерево было твердым и надежным — совсем как реальность, которую он обретал здесь, в её комнате. Они долго молчали. Леону не нужно было заполнять тишину словами. Ему было достаточно просто сидеть в этом хаосе созидания, чувствуя, как запах древесины вытесняет из его памяти запах гари. Леон сидел напротив неё, опираясь локтями о колени. В окружении старинных рам и запаха лака он выглядел как инородный предмет — слишком резкий, слишком масштабный для этой уютной мастерской. Он долго молчал, наблюдая, как она бережно стирает пыль с очередного холста, а потом произнес то, что явно обдумывал всю ночь. — Белл, — его голос прозвучал низко и непривычно мягко. Он поднялся и подошел к ней, загораживая свет от окна. — У меня есть дом. Далеко от Вашингтона. Там тихо. Там лес, и там ты сможешь заниматься своими картинами. Леон взял её за руки, накрывая своими широкими ладонями её тонкие пальцы, испачканные в краске. — Будь моей девушкой. Давай уедем отсюда, ото всех. Девушка замерла. Она посмотрела на его серьезное лицо, в котором сейчас было столько надежды, сколько она никогда раньше не видела. Предложение было заманчивым — тишина, безопасность и Леон рядом. Но она невольно обвела взглядом свою мастерскую: ряды баночек с пигментами, которые она собирала годами, и старые окна, за которыми шумел её привычный город. — Леон… — она замялась, опуская взгляд на их сплетенные руки. — Это… это так внезапно. Уехать? Совсем? Она начала нервно тереть пальцем пятнышко краски на штанах, избегая его прямого взора. Её пугала не жизнь с ним, а эта радикальность — бросить всё, к чему она прикипела душой, ради жизни в «тени», которая была для него привычной, но для неё — совершенно незнакомой. Она мялась, не зная, как объяснить ему, что её корни проросли в эти пыльные стены мастерской гораздо глубже, чем она сама думала. — Я не знаю, смогу ли я так… у меня здесь все. — прошептала она. Леон не отпустил её рук. Напротив, он сжал их чуть крепче, сокращая расстояние между ними до минимума. В его глазах вспыхнула та самая пугающая решимость, с которой он шел на задания, но теперь она была направлена на то, чтобы удержать её. — Эй, посмотри на меня, — его голос стал жестче, в нем зазвучали властные нотки. — Что тебя здесь держит? Эти пыльные холсты? Окна, из-за которых на тебя в любой момент может вывалиться очередной психопат? Он обвел мастерскую быстрым, пренебрежительным взглядом. — Ты реставрируешь прошлое, но у тебя нет будущего в этом городе. Рано или поздно меня снова вызовут, и я уеду, не зная, найду ли тебя здесь по возвращении. Ты видела меня во дворе — я не смогу спокойно спать, зная, что ты беззащитна. Там, со мной, тебе не нужно будет оборачиваться на каждый шорох. Я построю тебе мастерскую лучше этой. Куплю любые краски, любые инструменты. Он подался еще ближе, так что она почувствовала жар, исходящий от его тела. — Бэлл... Он буквально нависал над ней, своей массой и волей вытесняя все её сомнения. Леон не предлагал — он требовал ответа, будучи уверенным, что только он знает, как будет лучше для неё. Для него это была не просто смена места жительства, а стратегический маневр по спасению самого дорогого, что у него осталось.