Реставрация души.

Ева резко выдернула свои руки из его хватки. Тихий трепет сомнения в её глазах мгновенно сменился искрами настоящего гнева. Она отступила на шаг, обводя мастерскую широким, яростным жестом. — «Пыльные холсты»? — её голос дрогнул, но не от слез, а от возмущения. — Ты серьезно, Леон? Для тебя это просто старые тряпки и банки с краской, но для меня это — всё. Это моя жизнь, мой труд, мои годы учебы и бессонных ночей. Ты не можешь просто прийти сюда и объявить всё, что мне дорого, мусором только потому, что это не влезает в твой тактический рюкзак. Она сделала шаг к нему, ткнув пальцем в его широкую грудь, совершенно не боясь его грозного вида. — Ты не прав на счет этого места. И ты не прав на счет меня. Эти окна, которые тебе так не нравятся, дают мне свет, при котором я работаю. Эти люди, которых ты презираешь, — мои друзья и коллеги. Я человек, и у меня есть корни. И если ты не уважаешь то, чем я живу, то как ты можешь говорить, что любишь меня? Она замолчала, тяжело дыша, и в мастерской снова воцарилась звенящая тишина, только теперь она была наэлектризована её вспышкой. Леон стоял неподвижно, оглушенный этой атакой, которую он явно не ожидал. Леон стоял неподвижно, и на его лице на мгновение проступила та самая холодная, беспощадная маска, которую он носил на заданиях. Слова девушки ударили по его самолюбию и разбередили старый страх ненужности. Он коротко, зло усмехнулся и сделал шаг к ней, почти нависая. — Белл, — процедил он, и в его голосе зазвучал опасный металл. — эти холсты, эти старые рамы и запахи химии тебе важнее, чем я? Тебе важнее остаться здесь, в этом гнилом городе, среди фальшивых друзей, чем быть в безопасности со мн... Он не договорил. Слово застряло у него в горле, как комок колючей проволоки. Леон вдруг опешил. Он увидел её лицо — не напуганное, а полное такой глубокой обиды и разочарования, что его сердце болезненно сжалось. В голове вспыхнуло: «Что ты творишь, Кеннеди? Ты же...не эгоист?». Его руки, только что сжатые в кулаки, бессильно опустились. Леон отступил на шаг, и его плечи поникли. Вся его «тактическая правота» рассыпалась в прах. Он выглядел не как грозный агент, а как человек, который только что случайно разбил самое ценное, что у него было. — Прости… — выдохнул он, и этот звук был полон такого искреннего ужаса от собственного поведения, что тишина в мастерской стала почти невыносимой. — Я… прости, не стоило... Девушка стояла неподвижно, всё ещё тяжело дыша после вспышки гнева. Она видела, как Леон буквально сжался под тяжестью собственных слов, и это зрелище причиняло ей не меньше боли, чем его недавний ультиматум. Она хотела что-то ответить, подойти, коснуться его руки, но резкий взгляд на настенные часы, висящие среди эскизов, заставил её вздрогнуть. — Леон... — она выдохнула его имя, пытаясь вернуть голосу ровный тон, хотя в нём всё ещё слышалось дрожание. — Мне нужно собираться. У меня встреча в галерее через два часа. Она начала суетливо откладывать инструменты, которые до этого сжимала в руках. Щётки, скальпели, притирки — всё это с сухим стуком ложилось на деревянный стол. Эта внезапная бытовая спешка стала для неё спасительным кругом, позволяющим не утонуть в тяжести момента. — Это важно, — добавила она, не глядя на него и стараясь скрыть неловкость. — Приедет куратор из Нью-Йорка, мы должны обсудить сроки. Белла подошла к раковине в углу мастерской и начала энергично смывать краску с рук. Струя воды шумела в тишине комнаты, перекрывая их невысказанные мысли. Она видела в отражении зеркала, как Леон стоит посреди её мира — большой, потерянный и явно не знающий, куда себя деть. — Ты можешь остаться здесь, если хочешь, — бросила она через плечо, вытирая руки полотенцем. — Но мне действительно пора переодеться и выходить. Нам обоим нужно... немного остыть. Она вышла из мастерской в спальню, оставляя его одного среди тех самых «пыльных холстов», которые он только что пытался обесценить. Леон остался стоять в окружении запаха лаванды и льняного масла, осознавая, что через два часа она снова уйдет в свой мир, где его нет, и он ничего не может с этим поделать.