Реставрация души.

Леон открыл глаза не сразу — сознание медленно выплывало из глубокого, тяжелого сна. Первым, что он почувствовал, был не свет и не холод, а горьковатый, терпкий аромат табачного дыма, который никак не вязался с привычным запахом её лавандового мыла. Он перевернулся на бок, чувствуя, как простыни шуршат по обнаженной коже. Белла сидела у окна, спиной к нему. На ней была только его черная футболка, которая едва прикрывала бедра, подчеркивая хрупкость её фигуры на фоне огромного оконного проема. Серый утренний свет Вашингтона мягко очерчивал её силуэт. Она сидела на краешке стола, подтянув одну ногу к груди. В пальцах она держала сигарету, тонкая струйка дыма лениво поднималась вверх, растворяясь в воздухе мастерской. Девушка смотрела куда-то вдаль, на просыпающийся город, и в её позе было что-то непривычно отстраненное, почти холодное. Леон приподнялся на локтях, не сводя с неё взгляда. Тишина в комнате была густой, нарушаемой только редкими звуками машин с улицы. Он молча наблюдал за тем, как она подносит сигарету к губам, делает затяжку и медленно выпускает дым, даже не оборачиваясь, хотя наверняка слышала, что он проснулся. Этот вид — его футболка на ней, сигаретный дым и её молчание — вызвал у Леона странный укол беспокойства. — С каких пор ты куришь? — негромко спросил он, и его голос, хриплый после сна, разрезал тишину комнаты. Белла не вздрогнула. Она медленно выдохнула дым, наблюдая, как он расплывается по оконному стеклу, и лишь через несколько секунд тихо ответила, не поворачивая головы: — Недавно. Она стряхнула пепел в импровизированную пепельницу из блюдца и наконец обернулась. Её глаза выглядели уставшими, в них не было вчерашнего огня — только спокойная, глубокая задумчивость. — Ты вчера был... другим, Леон, — она обхватила колено свободной рукой. Леон сел на кровати, сбросив одеяло. Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри снова ворочается вина, но на этот раз без паники. — Я говорил тебе, что со мной будет сложно, — глухо отозвался он. — Вчерашнее... Я привык, что если я что-то не контролирую на сто процентов, это уничтожает меня. — Но я не объект миссии, Леон, — Белла спрыгнула со стола и сделала шаг к нему, всё ещё держа сигарету. — Ты не можешь контролировать моё общение или мои чувства страхом. Если ты хочешь, чтобы я уехала с тобой в твою глушь, ты должен доверять мне здесь, в толпе. — Да при чем тут свобода, Белла? Ты думаешь, я получаю удовольствие от этого контроля? Я видел, что делают с такими, как ты, когда они оказываются «не в то время и не с теми людьми». Он замер, глядя на её сигарету, и внезапно выхватил её у неё из пальцев, тут же раздавливая в пепельнице. — Не делай из меня тирана, Бэлл. Это ты улыбаешься всем подряд и мило хлопаешь глазками, ты во... Звук пощечины был резким и хлестким, как выстрел в закрытом пространстве мастерской. Ладонь девушки впечаталась в его щеку, и голова Леона на мгновение дернулась в сторону. В комнате мгновенно стало неестественно тихо, только эхо удара еще секунду вибрировало между стенами. Леон замер. Он медленно, почти механически, повернул голову обратно, и его взгляд заставил девушку невольно сжать кулаки. Это был злой, ледяной взгляд человека, который привык подавлять любое сопротивление. На его бледной скуле медленно проступало красное пятно от её пальцев, а зрачки сузились, превратившись в две темные точки. В этом взгляде не было раскаяния — только первобытная, темная ярость. Он навис над ней, тяжело дыша через нос, и от него исходила такая угроза, что воздух вокруг, казалось, стал густым, как свинец. Его челюсти были сжаты до предела, так что на висках забилась жилка. — Не надо. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, вынуждая её отступить к самому столу. Изабелла видела, как его пальцы судорожно сжались, сминая край скатерти, но она не отвела глаз, хотя всё её тело кричало о том, что она сейчас играет с огнем.