И там где нет людей...

ГИТЛЕР КАПУТ. Вернувшись в Кишинёв, я быстро понял, что город мне рад не особо. Ветеринарный факультет работал давно, и все места в городе и окрестностях были заняты выпускниками предыдущих лет. Прочно, намертво, без щелей. Я ходил по кругу и везде натыкался на закрытые двери. Тогда и пригодились старые кагульские связи. Я позвонил одному из приграничных охотников. Через пару дней он перезвонил и отправил меня в дирекцию центрального рынка к своей знакомой. Там меня уже ждали и перенаправили в неприметное здание на окраине города с длинным названием — Центральная контрольно-производственная лаборатория Молдавпотребсоюза. Микробиологический отдел. Как раз по специальности. Оказалось, что я и есть этот отдел. Больше в микробиологическом отделе никого не было. Собственно, и самого отдела как такового тоже не было. Его предстояло создать с нуля. Я самозабвенно принялся за дело. Построил стерильную лабораторию — лампы, оборудование, пробирки, чашки Петри, питательные среды. Всё как по учебнику. В таком самодовольном самообмане я прожил месяца три. Именно столько мне понадобилось, чтобы понять, куда я на самом деле попал. Лаборатория относилась к Молдавпотребсоюзу — почти всемогущей организации, которой принадлежали все рынки, колбасные цеха, заготконторы, пиво-безалкогольные заводы, хлебозаводы, кондитерские фабрики. Вся потребкооперация республики Молдова. И наша лаборатория всё это проверяла. Мы были внутренней инспекцией. Глаза у меня открылись в один конкретный день, когда из Москвы спустили приказ: проверить колбасные цеха по всей Молдавии. Одновременно. Срочно. В Молдавии было сорок три района. В каждом — свой колбасный цех. Технологов-колбасников в лаборатории было двое или трое. Они неторопливо курсировали по ближним к Кишинёву районам и добирались до каждого раз в один-два месяца. В глубинку не ехали принципиально. Шеф вызвал меня. Как специалист, обученный работе с мясом, я был назначен в командировку. Получил две недели и три южных района, куда никто из кишинёвских коллег добровольно не совался. Была одна проблема. Технологию производства колбасы я не представлял себе даже приблизительно. Это совсем не то, чему учат ветеринарных врачей. Но приказ есть приказ. И на следующий день я уже ехал на юг Молдавии. ## Чимишлия Я зашёл в колбасный цех и в очередной раз спрятал гонор подальше. Сел с начальником цеха и поговорил прямо. Сказал, что я молодой ветеринарный врач, в колбасном производстве не понимаю ничего. Не знаю, как делается колбаса, пастрома, буженина. Ничего. Но при этом я приехал с официальной проверкой. И у нас есть два варианта. Первый: он водит меня за нос с умным видом два-три дня, и я уезжаю ни в чём не разобравшись. Но в ближайшее время кто-то другой учит меня тонкостям этой профессии. После чего я возвращаюсь — и в его цеху начинается представление с обязательной и произвольной программой. Чем закончится такая проверка, угадать нетрудно. Второй: эти три дня он тратит на то, чтобы научить меня всему, что знает. Тогда я уеду с положительным актом проверки. И у него появится друг в центральной лаборатории в Кишинёве — человек, который заранее предупредит о надвигающихся проверках и прикроет в случае чего. Пусть выбирает. Мужик оказался не дурак. Он мгновенно выбрал второй вариант. Три дня мы сидели и разбирали колбасное производство от а до я. Сам процесс — рецептуры, технологии, нормы — занял пару часов. Несложная наука, тем более все цифры были в справочниках. Остальные два с половиной дня мы изучали другое: как воруют, где воруют, как искать концы и на чём ловить. С теорией, практическими занятиями и полевыми испытаниями. В этом мужик оказался академиком. Уезжая из Чимишлии, я уже неплохо представлял методы, которыми зарабатывали колбасники, хотя всё ещё плохо представлял объёмы. ## Чадыр-Лунга Гагаузский город на юге. В нём я не был ни разу, и всё, что я знал о нём, — где-то здесь работает по распределению врачом-кардиологом мой дальний родственник Борька. Колбасный цех оказался закрыт. Зато прямо напротив работал убойный пункт. Бойня. Это было ближе к моей специальности. Туда я и зашёл. Представился, вежливо попросил документацию. Караул я увидел уже на первой странице. Тонны мяса шли по красному. А это значило вот что. В советское время существовало два вида мяса. Государственное — по рубль семьдесят за килограмм. Это цена, по которой государство покупало у совхозов. И «коопторговское», частное — по четыре тридцать. Из государственного мяса делали колбасу по два двадцать. Из коопторговского — по десять рублей. Эти умники брали государственное мясо по рубль семьдесят и делали из него колбасу по десять. Зарабатывали дико. И при этом даже не прятались — видимо, считали, что в районе у них всюду волосатые руки и бояться нечего. Меня они не ждали. Я приехал издалека и ни к каким рукам отношения не имел. Я поймал их на второй странице. Начальник убойного пункта стоял передо мной с выпученными глазами и не мог выдавить ни слова. Замер, как олень в фарах. Казалось, он вообще не понимает, о чём речь. Очевидно, он уже отчётливо представлял себе вкус тюремной баланды. Минут через двадцать я всерьёз обдумывал, не вызвать ли ОБХСС прямо сейчас — за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. В этот момент прибежал запыхавшийся директор колбасного цеха. Двоюродный брат тупого забойщика. Я начал понимать, как человек с такими деревянными мозгами получил должность начальника бойни. Очевидно, кто-то за братом сбегал, понимая, что первый сам за себя не постоит. Этот вцепился в меня руками, ходил вокруг хороводами, умолял, обещал, предлагал. Цирковое выступление на выезде. Всё шло для них плохо, пока я вскользь не упомянул Борьку. Пятеро человек метнулись к машинам. Через пятнадцать минут Боря стоял передо мной — прямо в медицинском халате. Его выдернули с приёма. Он отошёл с хозяевами, поговорил. Вернулся и сказал тихо: — Слушай, хорошие ребята. Я их знаю. Не губи. Если Боря говорит — значит, знает. Мы разрулили ситуацию ко взаимному удовольствию. Но я сказал им в лоб, что в гробу видал такие журналы. Немедленно переделать, спрятать концы, голову включить хоть на пять минут. Зачем большими буквами гнать тоннами фондовое мясо, которого у вас вообще быть не должно? Они кивали и благодарили. В Кишинёв я возвращался с тем же «Москвичом-пирожком», но уже другим человеком. За рекой проплывали те же поля, что и год назад из Кагула, — но смотрел я на них иначе. Скромная должность в центральной лаборатории Молдавпотребсоюза, как выяснилось, давала такую власть, какой у меня не было никогда. И, кажется, я переставал её бояться. ## Сестра Применить эту власть пришлось буквально через неделю. Моя младшая сестра жила с родителями в Могилёве-Подольском — прямо на границе с Молдавией, на Днестре. Через реку — молдавский посёлок Атаки, как раз в зоне Молдавпотребсоюза. Сестра окончила бухгалтерский техникум и не могла найти работу — по той же причине, по которой я не мог найти её в Кишинёве. Все места были заняты много лет назад. Отчаявшись, отец позвонил мне за советом. В тот же день я оформил себе командировку в Атаки. Целевая проверка местного общепита. Зашёл к директрисе. Рассказал ровно то же, что в Чимишлии, — честно, без лишних слов. Приехал с проверкой. Мне нужно, чтобы она взяла мою сестру на работу бухгалтером. Если согласится — хороший акт, друг в центральной лаборатории, предупреждение о грядущих проверках. Если нет — сегодня найдём что-нибудь, через неделю ещё что-нибудь, через две недели снова. И директор в этом общепите поменяется. Директор оказалась умной женщиной. — Пусть завтра приходит в отдел кадров с документами, — сказала она. На следующий день сестра уже работала. И проработала там несколько лет — вплоть до нашего отъезда в Израиль. ## Колбаса каждый день Микробиологию с меня сняли окончательно — оказалось, она никому не нужна, именно поэтому отдел и не существовал до меня. Поставили строго на колбасные цеха. У меня был «Москвич-пирожок» с водителем. Я заезжал в цех, шёл в контору к директору — а водитель сразу двигал к экспедиции с готовой продукцией. Пока мы с директором беседовали, машина набивалась от пола до потолка: буженина, грудинка, пастрома, вяленая колбаса, варёные деликатесы — десятки килограмм. Каждый день. Каждый район — новый груз. Я пытался протестовать. Колбасники обижались. — Ты что, на бетонный завод приехал? — сказал мне один. — Тут колбасу делают. Без колбасы не уедешь. Я кормил всех подряд: друзей, родственников, соседей, гаишников на трассе. До полицейских по дороге доходило регулярно — они уже знали, что я проехал на проверку, и ждали меня на обратном пути. Иногда я просто выбрасывал колбасу. Добиться, чтобы перестали грузить, я так и не смог. Ну и деньги, конечно. У всех было рыльце в пушку — Советский Союз, воровали у государства все. Договаривались по-тихому, ко взаимному удовольствию. По возвращении я щедро делился со своим начальством. Меня перестали бояться наверху и окончательно приняли в систему. Но настоящую известность я получил после одной проверки в Сорокском районе на севере Молдавии. ## Сороки В Сороках я тогда ещё не был ни разу и предсказуемо начал проверку с убойного пункта. Непорядок я заподозрил ещё на дальних подступах: метрах в ста от помещения началось жуткое зловоние. Помещение оказалось абсолютно пустым, с распахнутыми настежь окнами и дверями. Я зашёл внутрь, и меня чуть не вырвало. Всё было завалено кусками гниющего мяса, облепленного мухами, как соты пчёлами. От зловония резало глаза. Начальника бойни я нашёл метрах в пятидесяти — мирно дремавшим под деревом. Без обуви, без рубашки и практически без штанов. Когда я объяснил, кто я такой и что именно меня смущает, он смотрел на меня с искренним удивлением: а что тут такого? Я потребовал его журнал. Журнал был полон отметок от районного ветврача и санэпидемстанции — о фактах жуткой антисанитарии. Почему они его не трогали — не знаю. Вероятно, там тоже были свои волосатые руки. Ничего внятного я от него не услышал. Тогда я поехал к его непосредственному начальнику — председателю сорокского райпотребсоюза. Добрался вечером, нашёл его в кабинете. Зашёл предварительно постучав. Председатели райпотребсоюзов были царями в своих районах. У них в руках было продовольствие и дефицит. Даже секретари райкомов общались с ними заискивающе. И тут я — двадцатичетырёхлетний юноша, непонятно откуда взявшийся, — начинаю отчитывать целого председателя за какую-то антисанитарию. Он озверел уже после второй моей фразы. Прилюдно наорал на меня, обозвал разными производными от слова «сопляк» и велел катиться домой. Ну я и покатился. Проверка была в четверг. В пятницу с утра я сел писать докладную. Писал почти целый день. С красками, в лицах, с диалогами и сравнениями. С описаниями природы и портретом председателя на фоне звёздного неба. Получилась поэма. К вечеру сдал её в секретариат. О том, что было в понедельник, я знаю по чужим рассказам — сам не присутствовал. По понедельникам в Молдавпотребсоюзе проводилось селекторное совещание. Председатель в Кишинёве подключался одновременно ко всем сорока трём районным председателям. Аудиозум советского образца на сорок четыре человека. Обсуждали общие проблемы, делали разносы, хвалили передовиков. В тот понедельник госпожа Радионова — мой шеф — взяла мою докладную и начала её читать вслух. Читала сорок минут. С паузами и выражением. Сама еле сдерживала смех. Весь эфир лежал под столами. Сорок два председателя умирали от хохота. Кроме одного. Очевидцы подробно описали мне всю цветовую гамму, которая менялась на его лице. После того совещания сорокский председатель слёг. Когда я приехал через пару месяцев в Сороки с очередной проверкой, меня встречали чуть ли не с красной ковровой дорожкой, а помещение бойни больше походило на операционную. Несчастного председателя ещё долго троллили на всех собраниях и селекторах. Стоило кому-нибудь упомянуть санитарию — кто-то обязательно добавлял: «Спросите у председателя Сорокского района, он-то уж точно знает». И все опять смеялись. После этой истории директора трёх-четырёх цехов на севере Молдавии — они оказались моими земляками из Могилёва-Подольского — начали наведываться к моим родителям. Раз в месяц каждый собирал кулёк с копчёностями и отвозил ко мне домой. Колбаса, мясо, пастрома. Так я смог помочь и родителям. ## Гитлер Одна мысль не давала мне покоя. И после сорокской траги-комедии я понял, что готов. К этой проверке я готовился особенно тщательно. Начал с того, что поднял его документацию из архива. Несоответствия нашлись сразу. Эти люди не понимали, как легко их поймать. Даже если мясо у тебя чисто — специи, оболочка, щепа для копчения, расходники сразу показывают реальное количество выпущенной колбасы. Но Гитлер и по мясу особо не напрягался. В выходной день я смотался по фермам кагульского района, встретился с несколькими ветеринарными врачами. Они дали подробные показания: как он себя вёл, как заставлял занижать вес сдаваемых туш, как годами издевался над людьми. Всё это я оформил документально. Старательно. Основательно. И в понедельник, с папками под мышкой, поехал в Кагул — но не к Гитлеру. Сначала в районный ОБХСС. Показал материалы, рассказал про свои личные столкновения с этим деятелем. Не могу сказать, что они сильно обрадовались — возможно, он и с ними делился. Но деваться им было некуда. Взялись. Договорились: на следующее утро я прихожу к нему как будто просто ветврач из соседнего совхоза. Он не знал, что я уже не работаю на ферме. Утром я вошёл в цех. Гитлер уставился на меня с привычным нагловатым видом, начал разговор в своей манере — свысока, с паузами, с ухмылкой. Тогда я достал удостоверение Центральной лаборатории Молдавпотребсоюза и сунул ему под нос. Вместе с направлением на проверку. У него перекосилось лицо. Я сказал, что сегодня серьёзная проверка. И пригласил обхссников из машины. В документах было всё, что я и предполагал. В холодильниках — неучтённое мясо. Потом нашли наличные — суммы, несовместимые с советской действительностью. Гитлер при этом даже не особо прятал деньги. Он просто не боялся. Привык. Он бледнел. Зеленел. Театрально стонал. Хватал меня за руки. Стоял и плакал. Тонко и жалобно. Говорил, что не хочет в тюрьму. Что ему нельзя в тюрьму. Что он не для этого. При обыске нашли дневник. Он записывал, как издевался над людьми, как «ставил на место» ветврачей. Меня он там упоминал отдельно — «наглый сопляк из „Правды“». Но меня это уже никак не трогало. Забрали его прямо при мне. Я сразу же поехал на свою старую ферму. Старый доктор восторженно встретил меня в моём бывшем кабинете. — Как дела? — спросил он. — Гитлер капут, — ответил я. Он не сразу понял, о чём речь. Когда же дошло, он даже рот прикрыл ладонью. — Когда? — Ещё везут в контору. Доктор побежал звонить другим ветврачам — сообщать благую весть. А я поехал назад в Кишинёв. Не могу сказать, что я наслаждался чувством мести. Совсем нет. Но представление о прекрасном в моей голове начало выравниваться. Особенно после целой серии благодарственных звонков от ветврачей и простых людей из кагульского района. С того момента я почти утвердился в ощущении собственной состоятельности — значительности человека, нашедшего своё место. В этом состоянии я и пребывал почти целый год, не подозревая, что оно обманчиво, как штиль перед сменой ветра. А потом наступил восемьдесят девятый. Горбачёв разрешил первые кооперативы — и широкая река моей жизни сделала очередной крутой поворот. В одно мгновение выяснилось, что я не зарабатываю деньги. Я считаю копейки. Но это — уже следующая глава.