Соль На Фамильном Серебре

Пятница. Брать сегодня выходной оказалось плохой идеей. Гермиона проснулась резко, словно её выдернули из глубины холодной воды. На мгновение показалось, что она всё ещё тонет в ледяной тишине, где над головой лишь кристальное серое полотно, ускользающее всё дальше. Вдох дался с трудом. Шесть утра. Сна выдалось от силы несколько часов, и даже они не принесли забвения. Казалось, что ещё вчера она с ненавистью пересчитывала оставшиеся дни, мечтая хотя бы на несколько часов вытолкнуть из головы это проклятое письмо, а теперь время, издеваясь, сжалось в одну холодную точку. — Пятница… Слово сорвалось с губ беззвучно. Поднимаясь с кровати, Гермиона с удивлением поймала себя на том, что в голове пусто. Будто мысли, истощённые за последние дни, просто отказались продолжать работу. Все диалоги, которые она прокручивала ночами, все возможные варианты разговора с Гарри исчезли в густом тумане, растворились, не оставив после себя даже следа. Это пугало. Не думать для Грейнджер было страшнее, чем думать. Она слишком привыкла анализировать, просчитывать, разбирать по деталям, искать выход даже там, где его не было. А сейчас внутри была только тишина. Работа… Она должна помочь. Всегда помогала. Ладонь нащупала край стола. Пальцы скользнули по шероховатой поверхности дерева, задержались на холоде пергамента. Гермиона медленно опустилась на стул, подтянула к себе стопку исписанных листов. На мгновение зажмурилась, сжала ладонь до болезненных полумесяцев на коже, якобы это могло вернуть концентрацию. Проект помощи волшебникам после войны был почти завершён. У него даже появилось название. Только вот желающих стать его частью не находилось. Никто не хотел быть подопытным в программе, созданной «предательницей магической Британии». Это усложняло продвижение и поиск финансирования, поэтому она застряла на мёртвой точке, тупо перечитывая одну ровную строчку за другой и изредка внося коррективы. Палец медленно провёл по строке, пытаясь зацепиться за смысл: «Магический отклик при травме нестабилен. Рекомендуется постепенное восстановление через контролируемые выбросы энергии…» Губы тронула едва заметная усмешка. Она слишком хорошо знала, как это происходит на самом деле. Как магия не подчиняется, уходит из-под контроля или просто… исчезает, оставляя зияющую пустоту. Весьма комично стараться помочь кому-то, когда не можешь помочь себе, мрачно отметила про себя Грейнджер. Сегодня особенно остро хотелось отстраниться от всего магического. Вместо пера она взяла шариковую ручку, привычную для маглов, наклонилась над листом, собираясь что-то дописать, исправить мысль и остановилась. Строка перед глазами расплывалась, буквы теряли очертания, превращаясь в бессмысленные символы. Внутри нарастало раздражение, медленно перерастающее в злость. Ведьма провела ладонью по лицу, стараясь стряхнуть тяжёлые эмоции. — Ты справишься, Грейнджер! Прошипела сама себе. Она резко поднялась, дёрнула ящик, чуть ли не вывернув его наружу, пока не нащупала палочку. Всё-таки достав её, Гермиона ощутила, каким невесомым кажется тонкое дерево в женской руке. Когда-то они были единым целым, верными союзниками и лучшими друзьями. — Вингардиум Левиоса. Левитационное заклинание, которое получилось у неё первой из всего класса, сейчас лишь слегка колыхнуло лежащую ручку. Гермиона медленно опустила руку. Губы сжались в тонкую линию от напряжения. Она аккуратно положила палочку обратно на стол, сдерживаясь, чтобы не разломить её на две части. Пальцы снова коснулись записей. «Послевоенная программа адаптации». Слова вдруг показались насмешкой судьбы. Гермиона смотрела на них слишком долго, пока внутри не появилось отрешённое понимание: она фиксирует собственное разрушение, пытаясь придать ему форму. И пока что безуспешно. Дождь вернулся, напоминая, что день уже начался, хочет она этого или нет. Гермиона медленно отодвинула листы. Сегодня работа не спасёт. Сегодня вообще ничего не спасёт. Она подошла к старому шкафу, распахнула дверцу и несколько секунд бессмысленно смотрела на скудное содержимое. Чёрный свитер. Тёмные джинсы. Серое пальто. Ещё один чёрный свитер. Выбирать было не из чего. Да и когда в последний раз ей вообще хотелось что-то выбирать? Гермиона медленно натянула одежду, ловя себя на том, что пальцы дрожат сильнее обычного. Несколько раз не попадала в рукава, раздражённо дёргала ткань, пока та не легла как надо. Волосы. Она собрала их в низкий узел, но через секунду распустила. В итоге кудри остались лежать тяжёлой беспорядочной волной по плечам и спине. Гермиона повернулась к зеркалу и тут же замерла. Оттуда на неё смотрела девушка, в которой с трудом угадывалась та самая Гермиона Грейнджер, чьи фотографии когда-то украшали первые полосы. Лицо осунулось. Кожа стала почти бесцветной. Под глазами залегли тени, не скрываемые даже полумраком комнаты. Губы искусанные, сухие. А в глазах… На собственных глазах Гермиона задержалась дольше всего. Когда-то в них жила упрямая, раздражающая всех уверенность, словно любую проблему можно решить, если найти правильную книгу, нужное заклинание или достаточное количество логики. Сейчас там была только пустота и безнадёжность. Она резко отвернулась. Сегодня она не собиралась рассматривать, во что превратилась. Мысли упрямо возвращались к лестнице за дверью. К шагам, которые рано или поздно раздадутся. К знакомому лицу Гарри Поттера. Как он посмотрит на неё? С жалостью? С раздражением? С молчаливым упрёком, которого никогда не произносил вслух, но который с каждой их редкой встречей ощущался всё явственнее? Внизу хлопнула входная дверь. Гермиона подскочила. Сердце сорвалось в бешеный ритм. Медленные, тяжёлые шаги на лестнице. С каждой ступенью в груди натягивалась новая струна. Она не сразу подошла к двери. Лишь когда стук прозвучал во второй раз, Гермиона с усилием повернула ручку. Гарри стоял на её пороге. Это случилось…

***

Мокрые от дождя волосы прилипли ко лбу. Чёрное пальто сидело мешковато, делая его ещё более худым, чем она помнила. Скулы заострились. Под глазами залегли такие же серые тени, как и у неё. Война забрала у них обоих возраст. На секунду Гермиона подумала с пугающей ясностью: они выглядят как люди, которым давно за сорок. — Привет, — первым сказал Гарри. Голос прозвучал ниже, суше. — Привет. Он смотрел на неё слишком внимательно. Его взгляд медленно скользнул по её лицу, задержался на губах, на впалых щеках, на дрожащих пальцах, всё ещё сжимающих дверную ручку. Гермиона почти услышала его невысказанное: Мерлин, что с тобой стало? Она, впрочем, думала о нём ровно то же самое. Гарри больше не был тем мальчишкой с нелепой чёлкой и вечно живым огнём в зелёных глазах. Теперь в этих глазах поселилась постоянная настороженность человека, слишком привыкшего ждать плохих новостей. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд, и Гермиона вдруг с болезненной отчётливостью осознала, насколько огромной стала дистанция между ними. — Впустишь? — тихо спросил Гарри. Она отступила в сторону. Комната сразу стала теснее. Стены будто отразили запах, который он принёс с собой, запах родной Британии. Гарри снял пальто, огляделся. Книги на полу. Незаправленная кровать. Пергаменты на столе. Коробки, которые она так и не разобрала. Его взгляд задержался на листах исследования. — Ты всё ещё работаешь над этим? — Пытаюсь делать вид, что работаю. Уголок его губ дёрнулся. Что-то вроде слабой тени улыбки. Гарри отвёл взгляд к окну, на мгновение решая, с какой именно раны начать. — Джинни в бешенстве от того, что ты исчезла и не отвечаешь на письма. Слова прозвучали почти буднично, но Гермиона ощутила, как в кожу вонзились иголки. Конечно, Джинни писала. Сначала часто: длинные письма, полные беспокойства, попыток вытянуть её хотя бы на разговор через камин, осторожных новостей из дома, шуток, которые должны были напомнить, что между ними всё ещё существует прежняя близость. Потом реже. А после и вовсе только открытки на праздники, на которые Гермиона тоже отвечала через раз. Она не могла заставить себя смотреть в глаза тем, кто ещё помнил её другой. — Она имеет право злиться, — тихо ответила Гермиона, опуская взгляд на сцепленные пальцы. — Я дала ей для этого достаточно причин. Гарри несколько секунд молчал. — Она скучает по тебе. От этой простой фразы почему-то стало тяжелее, чем от любого возможного упрёка. Гермиона коротко усмехнулась, но в этом звуке не было ничего похожего на веселье. — По кому именно, Гарри? — она подняла на него глаза. — По Гермионе, которая бегала с вами по Хогвартсу, строила планы, верила, что любую катастрофу можно исправить учебником? Или по той, что сбежала в Ирландию и игнорирует собственных друзей? Гарри нахмурился. — Ты говоришь так, будто мы для тебя чужие. А разве не стали? — едва не сорвалось с языка. Но Гермиона только сжала губы. Слишком много слов застревало между ними последние два года. Она помнила Джинни: рыжие волосы, громкий смех, бесконечную способность вытаскивать людей из самых мрачных состояний, её ладонь на собственном плече в те первые недели после войны, когда Гермиона просыпалась от криков и не сразу понимала, что всё закончилось. Джинни старалась. Все они старались. Только Гермиона упорно делала вид, что спасение ей не нужно. — Передай ей... — начала Гермиона и замолчала. Что именно передать? Прости? Я не справляюсь? Я слишком труслива, чтобы вернуться? Она покачала головой. — Ничего. Я сама напишу. Гарри медленно выдохнул, словно окончательно отказываясь от попытки сделать эту встречу хоть немного проще. — Миссис Уизли до сих пор спрашивает обо мне? — вопрос сорвался раньше, чем Гермиона успела его остановить. Гарри коротко кивнул. — Спрашивает. Каждый раз. В груди неприятно кольнуло. Нора всплыла приятными воспоминаниями: запах выпечки, шумные голоса, вязаные миссис Уизли свитера, вечный уют, в который её когда-то принимали как родную. Гермиона сглотнула. Имя, которое действительно хотелось услышать и одновременно не слышать вовсе, повисло между ними невысказанным. Гарри заметил это. — Рон... много работает, — произнёс он после короткой паузы небрежно, подобно речь шла о погоде. — Почти живёт вместе с Джорджем в магазине «Всевозможные волшебные вредилки». — Ясно, — только и ответила Гермиона, удивившись, насколько ровно прозвучал её голос, в отличие от крика сердца. Она скучала по ним. Гарри ещё секунду смотрел на неё, словно решая, стоит ли продолжать, но потом, к её облегчению или, наоборот, разочарованию, полез во внутренний карман пальто. — Вообще-то я приехал по другому поводу. Сложенный выпуск «Ежедневного пророка» тяжело лёг на стол. Гермиона не спешила разворачивать. Пальцы замерли на расстоянии. Ей не нужно было видеть заголовок, чтобы понять: ничего хорошего там быть не могло. Имя Риты Скитер никогда не появлялось рядом с чьей-то судьбой просто так. — Скитер снова взялась за тебя, — тихо сказал Гарри. Гермиона медленно развернула газету. Колдография с судебного заседания. Её собственный профиль, застывший в холодной решимости двухлетней давности. Поджатые губы. Поднятый подбородок. Взгляд, который тогда ещё умел делать вид, будто ничего не страшно. И жирные чёрные буквы под снимком: ГЕРОИНЯ, ВЫБРАВШАЯ ТЁМНУЮ СТОРОНУ? Несколько секунд Гермиона просто смотрела, потом безрадостно усмехнулась. — Надо же. У неё закончились темы про разводы чистокровных семейств? — Гермиона. В голосе Гарри мелькнуло предупреждение. — Нет, серьёзно, — она оттолкнула газету двумя пальцами, будто та проклята. — Какой в этот раз набор? Предательница? Защитница пожирателей? Тайная любовница Министерства? У Скитер всегда богатая фантазия. — Это не просто статья. Она резко подняла на него глаза. — А что тогда? Гарри выдержал паузу, подбирая слова так, чтобы они прозвучали менее разрушительно. — Это начало новой серии публикаций. Она поднимает все послевоенные судебные процессы. Все спорные решения Визенгамота. Все фамилии, чьи приговоры общество считает слишком мягкими. Гермиона ничего не ответила. Пальцы медленно сжались в кулак. — Твоё имя в каждой второй колонке, — продолжил Гарри. — Скитер делает акцент на том, что именно твои показания повлияли на несколько исходов. — Прекрасно. — Гермиона, я серьёзно. — Я тоже. Она резко отступила от стола и обхватила себя руками, словно в комнате внезапно стало холоднее. — Что ты хочешь услышать? Что я удивлена? Нет, Гарри. Магическая Британия ненавидит меня уже два года. Гарри шумно выдохнул. — Министерство хочет, чтобы ты дала интервью. Гермиона замерла. Несколько секунд она просто смотрела на него, будто не до конца разобрала слова. А потом нервно рассмеялась. — Нет. — Гермиона... — Нет. Она качнула головой сильнее, отступая ещё на шаг, будто отмахиваясь от этой новости. — Даже не начинай. — У тебя нет сейчас другого выхода. — Выход? — голос сорвался выше, чем она хотела. — Ты называешь это выходом? Снова посадить меня перед этой стервой, чтобы она вытряхнула из меня всё, что ещё не успела вытряхнуть два года назад? — Если ты промолчишь, она напишет всё за тебя. — Пусть пишет! — Ты не понимаешь... — Нет, Гарри, это ты не понимаешь! Слова вылетели резко. Гермиона чувствовала, как в груди поднимается что-то горячее, разрушительное. — Вас там не было, когда каждая вторая газета называла меня предательницей. Вас не было, когда я не могла пройти по переулку без шёпота за спиной. Когда каждое интервью превращалось в публичное вскрытие старых ран. — Я был там, — тихо сказал Гарри. — Нет, — Гермиона стиснула зубы. — Ты был рядом. Это разные вещи. Тишина ударила между ними так резко, что даже дождь за окном будто на секунду стих. Гарри долго смотрел на неё спокойно. Потом устало вздохнул и провёл пятернёй по взъерошенным волосам. — Мы все были там, Гермиона. — Тогда почему мне всё ещё кажется, что разгребаю это одна? — вопрос вырвался сам, и она тут же пожалела. Гарри медленно опустил руку. В зелёных глазах мелькнула обида. — Потому что ты исчезла, — сказал он наконец. — Ты никого к себе не подпустила и уехала, словно бежала от нас. Гермиона открыла рот. И закрыла. Потому что самое мерзкое в словах Гарри заключалось в том, что это была жёсткая правда. Она действительно бежала. От Гарри. От Джинни. От Рона. От всех, кто знал её. Рядом с ними особенно остро чувствовалось, насколько необратимо война изменила её. Гермиона отвернулась к окну, часто дыша. — Я не вернусь ради интервью, — глухо сказала она. — Мы ещё не закончили. Что-то в тоне Гарри заставило её снова посмотреть на него. Он стоял неподвижно, но пальцы на рукаве пальто нервно сжались. Жест недосказанности, который ведьма знала наизусть. Гермиона почувствовала это мгновенно. — Что ты скрываешь? Гарри замялся, затем медленно произнёс: — Давай лучше выйдем к морю. — Гарри. — Пожалуйста. Одно слово, сказанное так, что у неё по позвоночнику прошёл ледяной холод.

***

Газета осталась лежать на столе, распластанная чёрным пятном между ними. Гермиона больше не могла смотреть ни на колдографию, ни на жирный заголовок, под которым Рита Скитер с привычной жадностью вновь распяла её имя на всеобщее обозрение. Казалось, стены в комнате сомкнулись ещё на несколько дюймов. Гарри поднялся первым. — Пойдём, — произнёс он негромко. Гермиона вскинула на него взгляд. — Куда? — К морю. Она нахмурилась, но спорить не стала. В его голосе было что-то такое, что сразу заставило внутренности неприятно сжаться. Гермиона молча взяла с крючка пальто и вышла вслед за ним. На улице пахло мокрым камнем, дождевой водой и солью. Небо низко нависало над прибрежным городком, точно собиралось рухнуть на крыши домов. Лужи под ногами дрожали от ветра, редкие фонари размывались в них тусклыми золотыми пятнами. Они шли рядом в мучительном молчании. Раньше это было бы естественно. Рядом с Гарри можно было молчать часами, не чувствуя необходимости заполнять тишину словами. Но сейчас между ними будто тянулась режущая проволока из всего недосказанного за последние два года. Гермиона украдкой взглянула на него. Он изменился. Не внешне. Шрам всё так же пересекал висок, волосы торчали в беспорядке, очки сползали на переносицу. Но что-то в лице стало жёстче. Уголки губ будто навсегда забыли, как подниматься без усилия, а взгляд... взгляд человека, который слишком часто видел смерть. От этого становилось только тревожнее. Море встретило их тяжёлым гулом. Свинцовая вода беспокойно перекатывалась под серым небом, волны с глухим рокотом разбивались о камни, выбрасывая вверх брызги ледяной пены. Ветер вцепился в волосы Гермионы, швыряя кудри в лицо, пробираясь под воротник пальто, оставляя на коже солёную влагу. Гарри остановился почти у самого берега. Несколько секунд он просто смотрел вперёд, скрестив руки на груди. Гермиона не отрывала взгляда от него. — Ну? — не выдержала она. — Что ещё? Поттер шумно выдохнул и провёл ладонью по затылку. Старый жест, означавший, что он подбирает слова, которые не хочет говорить. — Гарри. Он опустил голову, потом наконец поднял на неё глаза. — Скитер не просто пишет статьи, — произнёс он тихо. — Она снова поднимает всё, что было на суде. Твои показания. Старые материалы. Свидетельства. Гермиона почувствовала, как неприятно холодеют пальцы. — Зачем? — Потому что в Министерстве начали шевелиться старые дела. Сердце сделало тяжёлый удар. — Какие ещё дела? Гарри помедлил. Волна с шумом ударилась о камни. — Малфоя освобождают, — наконец сказал он. Гермиона не сразу поняла смысл услышанного. Будто имя существовало отдельно от реальности, не имея права внезапно в неё вернуться. — Что? — сорвалось у неё шёпотом. — Через две недели. Его выпускают из Азкабана. В груди стало пусто, словно одним движением вытащили воздух из лёгких. Малфой. Имя, которое она столько времени запрещала себе даже мысленно произносить. Имя, после которого Рита Скитер впервые назвала её предательницей. Перед глазами вспыхнуло бледное лицо, слишком прямая спина, скованные руки и серые глаза, поднявшиеся на неё лишь на секунду. Она тогда сказала «да». И всё равно его отправили в Азкабан. Эта мысль не помещалась в сознании. Она пыталась ухватить её, разобрать на слова, осмыслить, но те ускользали, превращаясь в бессвязный шум. Освобождают. Значит, он снова будет ходить по тем же улицам. Дышать тем же воздухом. Смотреть на неё уже не из-за решёток зала суда, не сквозь кольцо авроров, а прямо. Гермиона моргнула, чувствуя, как ветер режет глаза до слёз. — Нет... — выдохнула она, сама не зная, что именно пытается отрицать. Гарри смотрел прямо перед собой. — Я подумал, ты должна знать заранее. — Заранее к чему? — её голос прозвучал резче, чем удар волны. Гарри отвёл взгляд к морю. Плечи его заметно напряглись. — К тому, что некоторые решения не заканчиваются в тот день, когда ты их принимаешь. Гермиона замерла. Слова были произнесены спокойно. Не нужно было уточнять, о каком решении идёт речь. Зал Визенгамота, спёртый воздух, перо Риты Скитер, вспыхнуло в памяти с такой ясностью, точно прошло не два года, а два часа. Она медленно повернула к нему голову. — Ты до сих пор считаешь, что я ошиблась, — тихо сказала Гермиона. Гарри прикрыл глаза на секунду, словно ему самому не хотелось отвечать на этот вопрос даже сейчас. — Я считаю, что с того дня ничего не стало проще. Ни для тебя, ни для нас. Ни для нас... И в этих словах оказалось больше дистанции, чем в двух тысячах километров между Ирландией и Лондоном. Гермиона почувствовала, как что-то болезненно задрожало под рёбрами. Гарри не спорил с ней тогда в зале суда. Рон кричал, миссис Уизли плакала, журналисты захлёбывались сенсацией, а Гарри просто молчал. Но его молчание никогда не означало согласия. Море ревело перед глазами тяжёлой свинцовой массой. Волны с грохотом ломались о камни, выбрасывая вверх ледяную пену, ветер хлестал по щекам, но всё это происходило будто за толстым стеклом. Она не заметила, как губы беззвучно приоткрылись, пытаясь вдохнуть больше воздуха. Внутри поднимался настоящий шторм - беспорядочный, дикий, сметающий остатки хрупкого равновесия, которое она так долго и безуспешно строила. Гермиона подняла на Гарри потемневший взгляд. — Что ты ещё мне не сказал? Над морем глухо раскатился гром.