Тишина

На следующее утро Мориц вошёл в кабинет. Первым делом он подошёл к окну. Дождь кончился. Бледное, равнодушное солнце повисло над сосновым лесом, искажая тени. Он постоял минуту, собираясь с мыслями, затем сел за стол, достал блокнот и нажал кнопку интеркома. «Фабиана Шрамма в кабинет». Через семь минут за дверью послышались шаги — тяжёлые шаги санитаров и лёгкий перестук кандалов. Мориц выпрямился. Дверь открылась. Фабиан вошёл первым — без наручников, лишь в ножных кандалах, сковывающих шаг. На нём была серая больничная одежда, мешковатая на худом теле. Светлые волосы, влажные от недавнего душа, были зачёсаны назад. Лицо казалось свежим, спокойным. Он выспался. Санитары остались за дверью. - Присаживайтесь, — сказал Мориц, указывая на стул, напротив. Фабиан сел. Кандалы звякнули. Сложив руки на коленях, он посмотрел на врача. Голубые глаза блестели — не лихорадочно, а живо, с искренним интересом. - Удобно? — спросил доктор. - Вполне, — ответил Шрамм. — Спасибо, доктор. Здесь тише, чем в СИЗО. Там кричали по ночам. Здесь — только ветер. - Вы боитесь ветра? - Нет, — Фабиан чуть наклонил голову. — Я люблю ветер. Он напоминает мне о свободе. Мориц сделал пометку. - Вы скучаете по свободе? Шрамм задумался. Надолго — секунд на десять. Врач не торопил. - Скучаю, — сказал он наконец. — Не по самой свободе. По тому, что я делал на свободе. - По убийствам? - По встречам с мальчиками, — поправил Фабиан. — По их лицам. По тому, как они смотрели на меня сначала — с интересом. Потом — со страхом. Потом — с надеждой. А в конце… в конце они смотрели в пустоту. Это было красиво. Он улыбнулся — спокойно, почти нежно. Мориц отложил ручку. - Расскажите мне о первом, — сказал он. — О Маркусе. Фабиан выпрямился. Всё его лицо неуловимо изменилось — глаза стали мягче, на губах появилась мечтательная полуулыбка. Он смотрел куда-то сквозь Морица, сквозь стены кабинета, сквозь время. - Ах, Маркус, — произнёс он, и голос его стал тише, бархатистее, почти интимным. — Маркус был первым. Самым особенным. Самым красивым. Он вошёл в мою жизнь как луч солнца — неожиданно, ослепительно, навсегда. Он замолчал, словно заново переживая что-то. - Маркусу было двадцать шесть. Он работал фитнес-тренером в элитном клубе — «Феникс». Идеальное тело, доктор. Вы даже не представляете. Кожа, загорелая, гладкая, пахнущая дорогим маслом. Мышцы перекатывались под кожей, как живые. Тёмные волосы, карие глаза — я обычно предпочитаю светлых, но Маркус был исключением. Он улыбался так, что хотелось улыбаться в ответ. Он пах так, что хотелось вдыхать этот запах вечно. Шрамм прикрыл глаза. - Я познакомился с ним в кафе, недалеко от его клуба. Он пил зелёный чай, разбирал бумаги. Я сел за соседний столик, спросил, не помешаю ли. Он сказал: «Нет, я как раз закончил». Мы разговорились. О спорте, о питании, о жизни. Он был умным. Не только красивое тело — живой ум. Это редкость. Такая редкость. Фабиан открыл глаза. - Мы встречались несколько раз. Я не торопился. Ходили в кино, гуляли по парку, ужинали. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает желание. Не просто сексуальное. Желание обладать. Желание владеть. Желание сделать его частью себя. Голос его стал тише. - Через месяц я пригласил его за город. Сказал, что есть старый дом, где можно красиво сфотографироваться. Он любил фотографии, Маркус. Всегда выкладывал новые фото в соцсети. Сотни лайков. Он согласился сразу. Даже не спросил, где именно. Мориц слушал, не перебивая. - В машине он был весёлым. Шутил, смеялся, трогал меня за плечо. Я улыбался, но внутри всё кипело. Я знал, что сейчас произойдёт. Я ждал этого момента месяцами. Годами. Всю жизнь. Фабиан облизнулся. - Мы приехали. Дом стоял в лесу — старый, заброшенный. Я нажал на пульт, гаражные ворота открылись. Я заехал внутрь. Ворота закрылись. Маркус спросил: «Что происходит?» Я не ответил. Я вышел из машины, обошёл её, открыл его дверь. Он сидел, сжимая ремень безопасности, и смотрел на меня. В его глазах был страх. Первый раз. Шрамм улыбнулся — мечтательно, почти сладко. - Я наклонился, поцеловал его в щёку и сказал: «Ничего страшного. Просто небольшая игра». Он не сопротивлялся. Он был сильным — мог бы повалить меня, ударить, убежать. Но он испугался. А страх парализует даже самых сильных. Я взял его за руку — он был тёплым и мягким — и повёл в подвал. Фабиан замолчал. Провёл пальцами по подлокотнику. - Первые два дня я просто смотрел на него. Раздевал, трогал, целовал каждый сантиметр его тела. Он был прекрасен, доктор. Его кожа, его запах, его звуки. Он сначала не сопротивлялся — надеялся, что я отпущу. Потом начал просить: «Пожалуйста, дай мне уйти, я никому не скажу». Я не слушал». Голос Шрамма стал хриплым. - На третий день я взял его в первый раз. Он лежал на столе, привязанный ремнями — запястья, лодыжки, шея. Он не мог пошевелиться. Я смотрел на него сверху. Он плакал. Я вошёл в него медленно — хотел почувствовать каждое движение, каждую мышцу, каждую дрожь. Он был горячим изнутри. Живым. Я кончил в него. Чувствовал, как пульсирует, как его тело сжимается вокруг меня, как он всхлипывает. Это было самое сильное ощущение в моей жизни». Фабиан закрыл глаза. - Я кончал в него снова и снова. В зад. В рот. На лицо. На грудь. На живот. Сперма текла по его телу, смешивалась с потом и слезами. Он лежал, открыв рот, и смотрел в потолок. Я мастурбировал, глядя на него, и кончал ему прямо в глаза. Он даже не моргал. Только слёзы текли по вискам, смывая сперму». Доктор почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не показал. - На четвертый день я начал делать больно. Сначала пальцами — давил на ушибы, которые остались от ремней. Он кричал. Я включал камеру — хотел запомнить этот крик навсегда. Потом я взял шокер. Вставлял ему в зад, включал и смотрел, как он выгибается дугой, как кричит, как его член дёргается, как из него течёт моя сперма, смешанная с кровью. Фабиан открыл глаза. В них блестели слёзы — не раскаяния, не боли. Восторга. - Он сломался на пятый день. Перестал кричать. Перестал плакать. Лежал, смотрел в потолок и улыбался. Я не знаю, что он там видел. Может быть, свет в конце тоннеля. Может быть, меня. Я задушил его. Медленно. Хотел видеть, как уходит жизнь из его глаз. Это было самое красивое, что я когда-либо видел». Шрамм посмотрел на Морица. Улыбнулся. - Потом я расчленил его. Аккуратно. С любовью. Каждую часть тела я завернул отдельно — в белую ткань, как подарок. Разбросал в разных местах. Я хотел, чтобы его нашли. Чтобы любовались им. Как я. Врач сидел, не двигаясь. Рука с ручкой замерла над блокнотом. Он видел многое за тридцать лет. Но каждый раз — как в первый. Как будто кто-то открывал дверь в комнату, где никогда не горел свет. - На его теле нашли вашу сперму, — сказал он. — И кровь. Вашу кровь. - Да, — Фабиан кивнул, не переставая улыбаться. — Я порезался, когда разделывал его. Неаккуратно. Впервые. Со вторым было аккуратнее. С Лени — совсем чисто. Только сперма. Только любовь. Без крови. Мориц отложил ручку. - Беседа окончена. Санитары отведут вас в палату. Фабиан не двинулся с места. Он смотрел на врача, и в его глазах было что-то, что врач не мог прочитать. - Вы никогда не испытывали такого, доктор? — спросил Шрамм. — Такой любви? Когда человек становится частью тебя. Буквально. Его кровь — на твоих руках. Его плоть — внутри тебя. Его крик — в твоих ушах. Это ли не любовь?» - Это не любовь, — сказал Мориц. — Это одержимость. И жестокость. - А в чём разница? — Фабиан наклонил голову. — Если любишь — готов причинить боль. Если любишь — готов убить. Если любишь — хочешь обладать навсегда. Разве не так? Доктор промолчал. Фабиан встал. Кандалы звякнули. - До завтра, доктор Вернер, — сказал он. — Завтра я расскажу вам о втором. Но он был скучным. Не таким, как Маркус. Маркус был особенным. Он научил меня любить. Он повернулся и пошёл к двери. На пороге обернулся. - Я храню его фотографии, — сказал он. — До ареста. В телефоне, который следователи, наверное, уже нашли. Но в голове — ярче. Там он живой. Всегда живой. Всегда мой. Дверь закрылась. Мориц остался один. Он сидел, смотрел на закрытую дверь и слушал, как затихают шаги в коридоре. Потом открыл блокнот и написал: «Первая жертва (Маркус): сексуальное насилие многократно, сперма на теле и внутри, кровь убийцы. Пациент испытывает к этой жертве эмоциональную привязанность, описывает её с восторгом и нежностью. Вопрос вменяемости: полностью осознавал свои действия. Вопрос садизма: явный, с элементами эротизации пыток. Ленарт Якоб — ключ. Пациент говорит о нём в ином тоне — аккуратнее, чище. Возможно — жив». Он закрыл блокнот, подошёл к окну. Солнце уже поднялось выше, но лес оставался тёмным. Доктор посмотрел на телефон. Он мог позвонить следователю. Сказать: «Копайте глубже. Ищите тайники Шрамма. Он не убил последнего». Но что это даст? Улик нет. Времени почти нет. Остался только один способ — продолжать беседы. Ждать. Надеяться. Фабиан Шрамм был безумен. Но не так, как хотелось бы суду. Он был безумен той особенной безумностью, которая не освобождает от ответственности. Которая делает его ещё более опасным.