Тишина

На следующее утро Мориц вошёл в кабинет, первым делом распахнув окно. Прохладный, влажный воздух, напоённый терпким ароматом хвои и прелой листвы, наполнил пространство. Он постоял мгновение, глубоко вдыхая, затем закрыл окно, вернулся к столу и коснулся кнопки интеркома. «Фабиана Шрамма в кабинет». Пациент явился в этот раз с необычайной скоростью. Четыре минуты — и за дверью послышались шаги. Двое санитаров ввели Фабиана, усадили его на стул и удалились. На ногах у него были кандалы, но рук не сковывали. Шрамм выглядел отдохнувшим, в глазах его играл живой блеск, а на губах застыла лёгкая, едва уловимая улыбка. - Доброе утро, доктор Вернер, — произнёс он. — Выспались? - Доброе утро, — отозвался Мориц, — Благодарю, да. - А я вот не очень, — Фабиан едва заметно склонил голову. — Сны тревожили. Старые. Хорошие. Мориц отложил ручку. - Расскажите о ваших снах. Улыбка Фабиана стала шире. - Я видел лес. Тот самый, что обрамляет дом. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь верхушки сосен, высокая, влажная трава. Я иду по узкой тропинке, один. И мне хорошо. Спокойно. Вы знаете, это чувство, когда находишься там, где тебе и положено быть? - Знаю. - Вот и я знал. С самого детства. Я всегда любил лес. И одиночество. Другие дети боялись темноты, боялись остаться одни. Я — нет. Я просил маму выключить свет и закрыть дверь. Сидел в темноте и слушал тишину. Мне было интересно — что там, в этой непроглядной тишине? Потом я понял. Там был я. Настоящий. Без масок, без притворных улыбок, без навязчивых «пожалуйста» и «спасибо». Только я и мои мысли. Мориц сделал пометку в блокноте. - Каким было ваше детство? - Хорошим, — Фабиан ответил мгновенно, без колебаний. — У нас был большой дом на окраине. Сад, собака, две машины. Отец служил в банке, мама занималась домом. Меня не били. Не насиловали. Не запирали в подвале. У меня была своя комната, игрушки. Я ни в чём не нуждался. Он замолчал. Взгляд его устремился в окно. - Вы хотите найти причину, доктор? — спросил он. — Все хотят. Следователи, психологи, судьи. Ищут травму, насилие, унижение. Что-то, что сломало меня. Но я не сломан. Я всегда был таким. - Таким? Шрамм повернулся к нему. Взгляд его стал серьёзным, почти печальным. - Другим, — произнёс он. — Я не плакал, когда умерла моя собака. Мне было восемь. Бассет, старый, хворый. Мать рыдала, отец гладил её по голове. А я стоял и смотрел на безжизненное тело, размышляя: как это странно, что оно больше не дышит. Меня это не расстроило. Меня это заинтриговало. Что такое смерть? Куда уходит та самая жизнь? Я начал штудировать книги по биологии, смотреть документальные фильмы. Затем – записи хирургических операций. Мне нравилось наблюдать, как разрезают живую плоть. Как течёт кровь. Как движутся внутренние органы. Это было красиво. Не страшно. Красиво. Мориц слушал, стараясь не прерывать. - В школе я был лучшим учеником. Учителя меня любили, одноклассники уважали. Я не дрался, не устраивал безобразий. Я был вежливым, спокойным, примерным мальчиком. Никто не догадывался, что творится у меня в голове. Никто не спрашивал. А если бы и спросили — я бы, скорее всего, промолчал. Потому что не умел объяснить. Как объяснить человеку, видящему мир в чёрно-белых тонах, что ты воспринимаешь его в сотне оттенков красного? Фабиан снова замолчал. Пробежал пальцами по подлокотнику стула. - Первое живое существо я убил в двенадцать лет. Котёнка. Соседского. Я забрался к ним в сарай, поймал, задушил руками. Он был крошечный, мягкий, тёплый. Он смотрел на меня жёлтыми глазами и мурлыкал. Думал, я играю. А я сжимал его горлышко. Медленно. Наблюдал, как угасает жизнь. Когда он умер, я положил его на траву и ушёл. Никто не узнал. Соседи решили, что он сбежал. Я не испытывал вины. Только интерес. И удовлетворение. Словно после сытного обеда. Врач смотрел на пациента. Тридцать лет практики – и он знал, что такие люди существуют. Не сломленные, не искалеченные. Просто родившиеся без того внутреннего механизма, что у большинства людей именуется совестью. - Потом были другие животные, — продолжал Фабиан. — Кошки, собаки, кролики. Я выбирал разных – по размеру, по весу, по реакции на боль. Мне нравилось наблюдать. Как они дёргаются, когда их душишь. Как замирают, когда пускаешь кровь. Как их глаза сначала блестят, а потом тускнеют. Это было… красиво. Опять это слово. Вы, вероятно, думаете, что я сумасшедший. - Я думаю, что вы отличаетесь от большинства людей, — осторожно сказал Мориц. - Отличаюсь, — Фабиан кивнул. — Я всегда знал, что отличаюсь. Но не считал это болезнью. Я считал это даром. Я вижу мир таким, какой он есть. Без розовых очков. Без лжи. Животные убивают друг друга, чтобы выжить. Я убивал, потому что мне нравилось. В чём разница? - Животные убивают ради пропитания. Вы – ради удовольствия. - Какая разница, доктор? Голод – тоже удовольствие, когда его утоляешь. Секс – удовольствие. Сон – удовольствие. Почему убийство не может быть удовольствием? Потому что кто-то решил, что это плохо? Вы верите в мораль, доктор? В объективное добро и зло? Мориц молчал. - Я не верю, — произнёс Шрамм. — Есть только то, что нравится, и то, что не нравится. Мне нравится убивать. Мне нравится наблюдать, как умирают красивые мальчики. Это моя правда. А ваша правда – другая. Но это не делает меня безумцем. Делает меня… другим. Он откинулся на спинку стула, насколько позволяли кандалы. - Вы хотите знать, был ли я вменяем, когда убивал Маркуса и остальных? Я отвечу: да. Я полностью осознавал, что делаю. Я знал, что это запрещено законом. Я знал, что меня будут искать. Я знал, что, если поймают – отправлюсь в тюрьму или попаду сюда. И я всё равно это делал. Потому что мне это доставляло больше удовольствия, чем страх наказания. Доктор сделал очередную пометку. Затем отложил ручку. - А Ленарт? — спросил он. — Ленарт был другим? Фабиан улыбнулся – мягко, почти нежно. - Лени был особенным, — сказал он. — Я говорил вам. Он не сломался. Он верил в чудо до последнего. Даже когда я… в общем, он верил. Это было редкостью. Обычно они ломаются на второй-третий день. Маркус сломался на пятый. А Лени… Лени держался недели. Я снимал его на камеру. Он улыбался, даже когда плакал. Говорил: «Ты же меня отпустишь, правда? Дядя Фабиан, ты же добрый». Я не добрый. Я никогда не был добрым. Но он верил. До самого конца. - Что значит «до самого конца»? Шрамм затих. Надолго. Взгляд его устремился в окно, к соснам, к серому небу. - Я не убивал его, — произнёс он наконец. — Доктор, вы слышите? Я не убивал Лени. Он жив. По крайней мере, он был жив, когда меня арестовали. А что случилось потом — я не знаю. Может быть, он сбежал. Может быть, умер от голода. Может быть, его нашли другие люди. Я не знаю. Морицу с трудом удавалось сохранять спокойствие. - Где он? - В безопасном месте, — Фабиан улыбнулся. — Там, где ему ничего не угрожает. Кроме времени. Он медленно поднял руку, давая понять санитарам за дверью, что не собирается нападать, и постучал пальцем по виску. - Всё здесь, доктор. В моей голове. Карта, координаты, ключи. Но я вам не скажу. Не сегодня. Сыграем ещё? Доктор отложил блокнот. - На этом наша беседа окончена. Санитары проводят вас в палату. Фабиан встал. Кандалы тихо звякнули. - До завтра, доктор Вернер. Спасибо за интересный разговор. Он повернулся и направился к двери. На пороге обернулся. - Вы не найдёте его без меня, — сказал он. — Никто не найдёт. Только я знаю, где Лени. Подумайте об этом сегодня ночью. И завтра мы продолжим. Дверь бесшумно закрылась. Мориц остался в кабинете один. Он сидел, устремив взгляд на блокнот. На чистую страницу. Он почти ничего не записал за этот час. Потому что не знал, что именно стоит записывать. Главное он узнал. Не ради следователей, не для суда — для себя. Фабиан Шрамм не был сломлен. Не был травмирован. Не был жертвой. Он был тем, кем родился. И вопрос «вменяем или нет» теперь звучал иначе. Вменяем, но болен? Болен, но вменяем? Или просто зол, без всякой болезни? Врач закрыл блокнот, подошёл к окну.