Тишина

Мориц миновал кабинет, не входя в него после беседы с Фабианом. Вместо этого он спустился на первый этаж, скользнул через боковую дверь и оказался на территории. Дождь, прекратившийся вчера, оставил землю податливой, и влажный гравий под подошвами противно хрустел, нарушая тишину. Он шел неторопливо, руки заложены за спину, взгляд прикован к земле. Утреннее солнце, уже поднявшееся над горизонтом, грело вяло – осень властно вступала в свои права. Сосны, словно темные свечи, их хвоя устилала землю рыжим, опавшим ковром. Где-то вдали, со стороны хозяйственного двора, залаяла собака. Из-за жилого корпуса доносился крик пациента – долгий, монотонный, словно назойливая пластинка. Доктор привык к этим звукам. Они стали частью воздуха, как запах хлорки и микстур. Он свернул на дорожку, ведущую к теплице. Стеклянные стены, блестящие в солнечном свете, скрывали силуэты разросшихся помидоров и огурцов – спасение для пациентов с мягким режимом, возможность отвлечься от суровой реальности. Мориц остановился, бросил взгляд на сооружение, но мысли его были далеко. Фабиан Шрамм не выходил из головы. Врач видел таких людей раньше. Всего несколько раз за тридцать лет. Тех, кто рождён без эмпатии. Тех, для кого чужая боль была не трагедией, а лишь зрелищем. Тех, кто мог, спокойно глядя в глаза, рассказывать о расчленении тел, небрежно поправляя при этом воротник рубашки. Но Фабиан был иным. Он был умнее. Он прекрасно понимал, что с ним делают психиатры, и виртуозно играл по их правилам. Он выдавал ровно столько информации, сколько было необходимо, чтобы его не сочли невменяемым, но и не признали симулянтом. Он растягивал игру, смакуя каждое мгновение. И наслаждался властью – над следователями, над родителями жертв, над самим Морицем. Доктор повернул обратно, к зданию персонала. На скамейке у самого крыльца сидел старый пациент – лысый, с дрожащей головой, облаченный в больничный халат. Он водил по Морицу пустыми глазами и что-то беззвучно шептал губами. Мориц кивнул ему, но не замедлил шаг. Его ждали дела. В своей комнате он снял халат, опустился на кровать и достал телефон. Набрал номер следователя – Хеннинга Беккера, с которым работал не в первый раз. Трубку взяли после второго гудка. - Беккер. - Здравствуйте, Хеннинг. Это Вернер. - Мориц. – В голосе следователя прозвучало облегчение. – Наконец-то. Я ждал вашего звонка. Как он? - Сложный, – честно признался Мориц. – Очень умный. Играет со мной в кошки-мышки. Дозирует информацию. - Ленарт? Он что-то сказал о Ленарте? - Сказал, что не убивал его. Что мальчик был жив на момент ареста. В трубке повисла тишина. Затем Беккер выдохнул – тяжело, с хрипотцой. - Вы ему верите? Мориц задумался. Встал, подошел к окну. За стеклом простирался лес, виднелась та самая дорожка, и старый пациент все так же сидел на скамейке, погруженный в свой безмолвный шепот. - Я не знаю, – ответил он. – Он говорит это не потому, что хочет помочь. Он говорит это, чтобы удержать власть. Чтобы мы продолжали с ним разговаривать. Чтобы я назначал новые встречи. Чтобы вы не закрывали дело. - Я и не закрою, – жестко произнес Беккер. – Пока не найду тело или живого мальчика. Черт, Мориц, его мать звонит каждый день. У нее уже седина, а ей всего сорок. Она не спит ночами. Представляете? - Представляю. - Что мне делать? Копать? Где? Шрамм молчит как рыба. Адвокат не дает к нему подступиться. Только вы можете его разговорить. - Я пытаюсь, – сказал Мориц. – Но он не торопится. Ему нравится сам процесс. Нравится, что мы от него зависим. - А вы зависите, – не спросил, а утвердил Беккер. – Вы тоже хотите знать, где этот мальчик. Мориц промолчал. - Зачем вы позвонили? – спросил следователь. – Просто сказать, что он молодец? - Нет. Я хочу попросить вас найти кое-что. Старое дело. Лет двадцать назад. Мужчина, который убивал животных в детстве. Потом перешел на людей. Я хочу посмотреть, как его экспертиза соотносится с нашим случаем. - Фамилию помните? - Клаус Рихтер. Дело рассматривали в Лейпциге. Должно быть в архиве. - Найдём, – пообещал Беккер. – Что-то ещё? - Да, – Врач помедлил. – Проверьте окрестности старого дома Шрамма. Того, что в лесу. Если Ленарт жив, он может быть где-то рядом. Подвал. Соседний дом. Гараж. Или… - Или? - Или он уже не жив, и его тело там же. Но Шрамм не производит впечатления человека, который закапывает трупы. Ему нравится наблюдать. Возможно, он оставил мальчика там, где за ним можно следить. Камера, например. В трубке снова повисла тишина. - Жесть, – сказал Беккер. – Ладно, понял. Проверим. Когда следующая встреча? - Завтра. Я попробую надавить. Скажу, что мы нашли свидетеля или след. Посмотрим, как он отреагирует. - А если не сработает? - Значит, будем играть дальше. Другого пути нет. - Удачи, Мориц. Мы очень надеемся на вас. - Я знаю. Он нажал кнопку отбоя. Положил телефон на подоконник. Взглянул на лес, на серое небо, на пациента, который всё ещё сидел на скамейке и шептал. Мориц вышел из комнаты, спустился на первый этаж, вышел на улицу. Подошел к старику, сел рядом. - Здравствуйте, – сказал он. – Как вы сегодня? Старик поднял на него пустые, водянистые глаза. Перестал шептать. Потом улыбнулся – беззубой, детской улыбкой. - А я знаю, где мальчик, – сказал он. – Я всё знаю. Я здесь всех знаю. Доктор не ответил. Он смотрел на лес и думал о том, что даже безумный старик может случайно сказать правду. Но сегодня – не сказал. Они сидели молча. Солнце склонялось к верхушкам сосен. Где-то на территории больницы зажглись первые фонари. В окнах кабинетов горел свет – врачи дописывали заключения, санитары развозили ужин. Мориц встал, похлопал старика по плечу. - Спокойной ночи. Старик не ответил. Он смотрел на дорожку, уходящую в лес, и что-то снова шептал – тихо, беззвучно, словно молитву. Мориц пошел к зданию. На пороге обернулся.