Оur story

***

В коридоре кастингового павильона затаилась та самая атмосфера надежды, в виде чашечки эспрессо, которую кто-то предусмотрительно пролил на пол ещё до прихода актёров. Надежда, как известно, скользкая вещь, особенно если на двери висит лист с именами и рядом с твоим именем стоит чужое. Джек Лауден увидел список сразу. Jack Lowden. Charlie Vickers. Имена выглядели вполне безобидно. Две строки. Два человека. Две версии одного тёмного властелина, которому, судя по всему, стало тесно в единственном теле. Джек снял шарф с таким видом, будто не снимал шарф, а освобождался от последней человеческой слабости. Он уже был внутренне готов к роли. Не просто к роли Саурона, нет. Это было бы слишком просто, почти вульгарно. К Саурону любой самоуверенный мужчина старше двадцати пяти готов по утрам, особенно до первого кофе. Джек был готов к более сложному и противоречивому иному образу того, кем Саурон был до создания колец. Хотя прав у студии на эту роскошь из Сильмариллиона не было. У окна сидел Чарли Викерс. Он держал распечатку сцены, но не читал её. Страница лежала у него в руках так, будто текст уже сдался и теперь ожидал приговора. Чарли смотрел в окно. Спокойно, почти невинно. Именно так, вероятно, и смотрит человек, в котором через несколько эпизодов обнаружится древнее зло. Джек подошёл. — Ты на Саурона? Чарли поднял глаза. У него был взгляд человека, который не возражает против конца света, если он хорошо прописан в сценарии. — Похоже на то. — Халбранд? — Да. Джек кивнул. Не одобрительно. Скорее так кивают врачу, который сообщает, что болезнь редкая, но перспективная. — А я изображу режиссёру его юную версию. Хотя, ты вроде младше меня... Чарли слегка улыбнулся. — Значит, мы оба Саурон. Джеку эта фраза не понравилась. В ней было что то подозрительно демократичное. Саурон, разделённый поровну, звучал почти как продюсерское решение. — Да, у него было много имён, — сказал Джек. — Ты играешь ложь. Я играю то, что было до лжи. Чарли посмотрел на него внимательнее. До этого он казался актёром, пришедшим на пробы. Теперь в нём на секунду мелькнул тот самый Халбранд, которому, конечно, нечего скрывать, кроме всей правды целиком. — Ложь часто живёт дольше правды. Джек хотел ответить. Желательно красиво, холодно и так, чтобы ассистентка у стойки потом пересказывала это коллегам. Но дверь открылась раньше, чем его реплика успела стать бессмертной. — Мистер Викерс, вас ждут. Чарли встал. Аккуратно сложил листы. Проходя мимо Джека, он даже не задел его плечом. Что было, разумеется, самым оскорбительным вариантом.

***

В комнате для проб стоял стол, три стула, камера и несколько людей, чьи лица выражали профессиональную усталость от слишком большого количества талантливых мужчин. На стене висели концепты Средиземья. Всё было серьёзно, дорого и немного похоже на кабинет стоматолога, где вместо зуба тебе собираются удалить самооценку. Чарли вошёл без величия. Это было его первое преступление. Он не пытался быть Сауроном. Не наполнял комнату древним злом. Не смотрел в камеру так, будто уже заказал себе башню в Мордоре и примеряет к ней глаз. Он просто стоял. Чуть усталый, чуть настороженный, вежливый, с лицом человека, которому можно доверить лошадь, меч и государственную тайну, хотя в последнем случае лучше, конечно, не торопиться. Режиссёр попросил сцену с Галадриэлью. Чарли кивнул. И вдруг стал опасен. Не резко. Не театрально. Он не превратился. Он просто перестал быть вполне понятным. — Ты не знаешь, что я сделал. Фраза прозвучала негромко. Без исповеди. Без раскаяния. Даже без удобного для зрителя страдания. Он говорил так, словно не просил прощения, а предлагал собеседнице самой решить, достаточно ли любопытство сильнее инстинкта самосохранения. Пауза. — И всё же ты стоишь здесь. Режиссёр подался вперёд. Это было неприятно удачно. Потому что в этой подаче Саурон не входил в комнату с пламенем за спиной. Он вообще никуда не входил. Он уже был там. Сидел у окна, пил воду из пластикового стаканчика и терпеливо ждал, когда остальные догонят. Чарли закончил сцену. В комнате повисла тишина. Такая тишина обычно означает одно из двух: либо актёр провалился настолько, что все пытаются вспомнить юридически безопасную формулировку отказа, либо он сделал что то настолько точное, что люди временно потеряли способность изображать объективность. В данном случае второе было очевиднее. За стеклом Джек смотрел на происходящее с выражением человека, которому только что доказали, что скальпелем можно не только резать, но и очень вежливо улыбаться.

***

Когда вошёл Джек, атмосфера изменилась. Если Чарли принёс с собой тайну, то Джек принёс происхождение этой тайны. Он не был Халбрандом. Не был человеком. Даже его молчание казалось слишком древним для расписания съёмочного дня. Он стоял прямо, но без напряжения. В нём была не военная осанка, а порядок. Тот самый порядок, который сперва кажется красотой, потом системой, а потом внезапно обнаруживается, что все выходы из помещения уже подписаны на языке, понятном только ему. Ему дали сцену майа до окончательного падения. Коронация и обращение к оркам. Обращение к той своей внутренней пропастьи, которую сценаристы обозначили как «пока без VFX». Джек начал тихо. — Я не желаю разрушать. Он сделал паузу. Не для эффекта. Для истины, которая, к сожалению, тоже иногда любит драматургию. — Разрушение грубо. Оно не требует ума. Он поднял глаза. — Я желаю исправить мироздание… В комнате никто не двигался. — Всё, что создано, несовершенно. Всё, что несовершенно, страдает. Если мне придётся согнуть мир, чтобы избавить его от страдания, значит, мир слишком долго стоял прямо. Вот тут стало ясно, почему этот рыжий майа опаснее любого злодея с армией. Он не ненавидел мир. Он любил его настолько, что был готов разобрать на части, отполировать каждую, подписать, пронумеровать и собрать заново, уже без участия тех, кто имел наглость родиться свободным. Джек закончил. Не моргнул. Не попросил ещё дубль. Не стал искать одобрения. И это, конечно, было невыносимо. Потому что он был прекрасен. Не миловиден, не выразителен, не «интересен для крупного плана». Прекрасен в старом, опасном смысле, когда красота ещё не считалась качеством, а была угрозой. Режиссёр посмотрел на ассистента. Ассистент посмотрел в бумаги. Бумаги, как всегда, трусливо промолчали. Стало ясно: выбросить Джека нельзя. Но и заменить Чарли уже нельзя. В продюсерской вселенной это называется «творческое решение». В человеческой, куда менее оптимистичной, это называется «проблема».

***

Их пригласили обоих. Комната переговоров была обставлена так, как обычно обставляют комнаты, где людям собираются сообщать новости, притворяясь, что это возможности. На столе стояли бутылки воды, распечатки, планшет с концептами и тарелка печенья, к которой никто не притрагивался. Печенье было единственным участником встречи, не имевшим скрытой повестки. На одном листе был Халбранд: тёмные волосы, дорожная одежда, лицо человека, которого жизнь потрепала достаточно, чтобы ему поверили, но недостаточно, чтобы перестать снимать крупным планом. На другом был Майрон: светлый, почти нечеловеческий, с красотой, в которой уже угадывалась будущая катастрофа. Такие лица обычно либо пишут на иконах, либо стирают из истории. Режиссёр сцепил пальцы. — Вы оба нашли его суть. Джек сразу понял, что это начало плохой новости. Хорошие новости начинаются короче. — Только с разных сторон, — продолжил режиссёр. Чарли молчал. Очень разумно. Иногда молчание выглядит скромностью. Иногда стратегией. В его случае, к раздражению Джека, подходили оба варианта. — Чарли, ты остаёшься Халбрандом. Нам нужна человеческая неопределённость. Зритель должен хотеть верить тебе, даже когда уже подозревает, что зря. Чарли кивнул. Джек смотрел на концепт Майрона. — А я? Режиссёр повернул к нему второй лист. — Ты будешь Майроном. Не намёком. Не видением на полсекунды. Полноценной ипостасью. Тем, чем Саурон был до того, как стал легендой ужаса. Это звучало почти великолепно. Опасное слово «почти» уже стояло у двери и снимало перчатки. — И сколько он живёт? — спросил Джек. В комнате стало очень слышно кондиционер. Он работал с той же деликатностью, с какой судьба обычно перерезает горло. Режиссёр сказал: — Его убьют орки. Джек медленно повернулся. — Орки. Слово вышло у него аккуратным, как скальпель на подносе. — Это важная сцена. — Конечно. Смерть всегда становится важной сценой, если персонажа не планируют оставлять в живых. — Джек. — Нет, я понимаю. Майрон, айну, существо доисторической красоты и почти божественного порядка, погибает от рук орков. Очень современно. Почти демократично. Чарли опустил взгляд. Слишком порядочно. Это раздражало. Режиссёр попытался удержать тон. — Он погибает не потому, что слабее. Он погибает потому, что Саурон должен потерять последнюю возможность быть тем, кем он был. Джек посмотрел на Чарли. — Удобно. Он теряет. Ты играешь последствия. Чарли поднял глаза. — Я не просил, чтобы было так. — Но ты не отказался. — А ты бы отказался? Фраза попала точно. Без пафоса. Почти небрежно. Самые неприятные попадания именно такие: человек будто и не целился, а у тебя уже кровь на воротнике. Джек усмехнулся. — Начинаю понимать, почему тебя взяли на Халбранда.

***

Джек вышел из комнаты первым. В коридоре всё ещё пахло кофе и мокрым сукном, но надежда уже подсохла и превратилась в липкое пятно. Он прошёл мимо ассистентки, которая попыталась улыбнуться так, как улыбаются актёрам, только что получившим роль и одновременно узнавшим дату собственной казни. Чарли догнал его у лифта. — Джек. — Если ты сейчас скажешь, что сцена будет сильной, я нажму все кнопки и оставлю тебя ехать до подвала в одиночестве. Чарли остановился. — Я хотел сказать, что мне жаль. Джек посмотрел на него. — Это ещё хуже. Сильная сцена хотя бы имеет шанс попасть в трейлер. Лифт приехал. Двери раскрылись с торжественной медлительностью, как будто тоже претендовали на роль в фэнтези. Они вошли внутрь. Несколько секунд оба молчали. Лифт ехал вниз. Это было символично и потому немного вульгарно. Чарли сказал: — Ты правда считаешь, что я забрал у тебя роль? Джек смотрел на отражение в металлической двери. — Нет. Чарли повернул голову. — Нет? — Ты забрал у меня будущее роли. Это тоньше. И, как видишь, гораздо неприятнее. Чарли ничего не ответил. Джек продолжил: — Я сыграю то, чем он был. Ты сыграешь то, чем он станет. Зрителю всегда интереснее смотреть, что будет дальше. Мёртвое величие плохо конкурирует с живой интригой. — Майрон не будет мёртвым величием. — Нет? — Если ты сыграешь его так, как сегодня, Халбранд всю дорогу будет выглядеть как падение. Джек повернулся к нему. — Так он и есть падение. — Вот именно. Лифт остановился. Двери открылись. На этот раз Джек вышел не сразу.

***

В день примерки грима Джек сидел перед зеркалом и наблюдал, как человеческое лицо постепенно лишают случайностей. Гримёр работал тонко. Никакой дешёвой неземной красоты. Ни блёсток, ни очевидной бледности, ни тех катастрофических решений, после которых персонаж выглядит не как айну, а как вокалист группы, распавшейся в 2007 году. Лицо Джека становилось яснее. Холоднее. Почти божественно. Майрон проступал медленно, с пугающей вежливостью. Сначала в линии скул. Потом во взгляде. Потом в том выражении абсолютного внутреннего порядка, при котором становится ясно: перед вами существо, способное организовать рай так эффективно, что через неделю все начнут молить о хаосе. В дверь постучали. — Можно? Чарли вошёл в чёрной футболке, без костюма, без меча, без всей этой человеческой грязи, которая должна была сделать Халбранда убедительным. В гримёрке он выглядел почти обычным. Это было его второе преступление. — Тебя ждут на репетицию. Джек не повернулся. — Меня всегда теперь будут ждать недолго. У моего персонажа плотный график гибели. Чарли вздохнул. — Ты собираешься шутить об этом всё время? — Нет. Иногда я буду делать вид, что мне всё равно. Для разнообразия. Чарли подошёл ближе и посмотрел в зеркало. На секунду они оба увидели не двух актёров, а странную композицию: Майрон в кресле и он же, но будущий Халбранд за его плечом. Свет и тень. Причина и последствие. Роскошный замысел и практичный способ его испортить. — Ты выглядишь невероятно, — сказал Чарли. — Осторожнее. Ещё немного, и это прозвучит как соболезнование. — Я серьёзно. — В этом и проблема. Чарли сел на соседнее кресло. — Ты думаешь, мне легко играть после тебя? Ты — звезда вообще-то. Знаешь? Джек наконец повернулся. — Чарли, не надо. Это слишком благородно. Я сегодня не в настроении для благородства. — Я не благородничаю. — Тогда что? — Пытаюсь объяснить, что твой Майрон создаёт мне проблему. Джек прищурился. — Как трогательно. Я погибаю от орков и при этом доставляю тебе неудобства. — Да, именно. Потому что, если ты сыграешь его слишком прекрасно, мне придётся каждую сцену доказывать, что Халбранд не просто удачная маскировка, а остаток чего то огромного. Джек посмотрел на него дольше обычного. — Остаток? — Обломок. Тень. Последствие. Называй как хочешь. — А ты не боишься, что после Майрона твой Халбранд покажется слишком маленьким? Чарли улыбнулся. Едва заметно. — Нет. Я боюсь, что он покажется человеком. Джек не ответил сразу. Вот в этом и была неприятность с Викерсом. Он иногда говорил совершенно правильные вещи. Не часто, но достаточно, чтобы портить удовольствие от раздражения.

***

Сцена гибели была расписана подробно. Слишком подробно, по мнению Джека, который считал, что смерть айну от рук орков должна занимать в сценарии не четыре страницы, а юридическое заключение. Площадка представляла собой мрачный зал в крепости Фородвайт, залитый холодным светом. Земля была мокрой. Орки пахли латексом, потом и профессиональной радостью статистов, которым сегодня разрешат бросаться на знаменитого актёра. Джек стоял в казавшемся ему нелепым костюме Майрона. Туника была красной с крылышками как в комиксах Форбс. Строгий силуэт, никаких лишних украшений. В нём была не роскошь, а превосходство. Так мог бы выглядеть порядок, если бы ему дали тело и очень хороший бюджет. Режиссёр объяснял сцену: — Ты не понимаешь сначала, что они действительно могут поднять на тебя руку. — Я понимаю, — сказал Джек. — Нет, именно Майрон не понимает. — Мы оба понимаем, но по разным причинам. Режиссёр сделал вид, что не услышал. Орки заняли позиции. Их было много. Слишком много для метафоры и в самый раз для унижения. Чарли стоял за монитором. Формально ему не нужно было быть на площадке. Практически он почему-то был там. Джек заметил его сразу и решил, что не заметил. Начали. Майрон стоял и обращался к оркам как приемник Моргота. Как существо, ещё верящее в вертикаль мироздания. В то, что низшее подчиняется высшему. В то, что уродство, столкнувшись с красотой, хотя бы на секунду испытает стыд. Наивность, как выяснилось, бывает даже у почти божественных существ. Орки шипели. Один сделал шаг вперёд, пряча за спиной оружие, которое не успевает даже применить. Юный Саурон (упоминать имя Майрон не позволяют авторские права) точным движением мастера фехтования поражает предателя и позволяет ярости излиться в полной мере на уродливое существо. Однако по сценарию главный орк Адар убивает его более искушённо, ударом короной Моргота. Неожиданно и подло. Майрон не вскрикнул. Он посмотрел на убийцу так, будто реальность совершила грамматическую ошибку. Но затем встал и стал отбиваться с яростью дикого зверя. На мгновение стало ясно, кем он был. Не жертвой. Не прекрасным видением. Не будущей трагической вставкой в фанатских монтажах. Существом силы. Существом порядка. Тем, кто мог бы поставить на колени армии, если бы сюжет не был уже утверждён. Он убил одного орка. Второго. Третьего. Но орков было слишком много. Они не побеждали его искусством. Они побеждали количеством, грязью, тяжестью тел, дурной настойчивостью материи. Они валились на него, хватали за руки, рвали ткань, пачкали свет. И вот это было самым страшным. Не боль. Не кровь. А прикосновение. Низшее не просто подняло руку на высшее. Низшее оказалось достаточно реальным, чтобы оставить след. Майрон упал на колено. Камера подошла ближе. В его глазах не было страха смерти. Было оскорбление. Глубокое, почти философское. Он понял, что красота не защищает. Что происхождение не спасает. Что мир, который он собирался исправить, способен сначала испачкать того, кто пришёл с чертежами. Где то за монитором Чарли не двигался. Майрон лежал на мокрой каменной плите. Ткань туники темнела от крови и грязи. Орки отступили, дыша тяжело, как звери после удачной ошибки природы. Последняя мысль Майрона не была произнесена. Но лицо Джека сказало её так ясно, что слова стали бы излишеством. Если красоту можно уничтожить, я больше не стану красотой. Режиссёр крикнул: — Снято! Все выдохнули. Орки начали подниматься, кто то засмеялся, кто то спросил, нормально ли с рукой. Мир снова стал съёмочной площадкой. Это всегда немного обидно после трагедии. Джек остался лежать ещё секунду. Потом сел. На его костюме была грязь. На лице чёрная кровь. В глазах раздражение, которое уже перестало быть только актёрским. Чарли подошёл. — Это было сильно. Джек поднял на него взгляд. — Я предупреждал тебя насчёт этой фразы. — Тогда это было ужасно. — Лучше. Чарли протянул руку, помогая ему подняться. Джек посмотрел на руку. Принял её не сразу. — Теперь тебе достанется его тень, — сказал он. — Знаю. — Не знаешь. Тень тяжелее тела. Чарли ответил тихо: — Тогда оставь мне что нибудь, кроме злости. Джек встал. Грязь стекала с края костюма. Где то рядом ассистент уже нёс полотенце. Орк в полном гриме пил кофе через трубочку. Средиземье, как выяснилось, было местом суровым, но с хорошей организацией перерывов. Джек посмотрел на Чарли. — Попробую. Но не обещаю ничего удобного. — Удобное мне и не нужно. — Осторожнее. Ты опять говоришь как Саурон. Чарли улыбнулся. — Профессиональная деформация.

***

Через несколько дней им показали отснятое. В монтажной было темно и слишком тихо. На экране Майрон умирал красиво, что, конечно, только усугубляло ситуацию. Некрасивая смерть хотя бы даёт повод сердиться на постановщика. Красивая лишает человека даже этого утешения. Сцена работала. К несчастью для Джека, она работала великолепно. Майрон в кадре был не просто погибшей ипостасью. Он был утраченной возможностью. Существом, которое ещё могло бы стать чем то иным, если бы мир был менее груб, орки менее многочисленны, а шоураннеры менее уверены в структуре сезона. Когда экран погас, никто сразу не заговорил. Режиссёр первым нарушил тишину. — Это станет эмоциональным центром арки. Джек кивнул. — Прекрасно. Всегда мечтал стать центром арки посмертно. Кто-то нервно усмехнулся. Кто-то сделал вид, что записывает важную мысль. Продюсеры вообще обладают редким талантом превращать любую неловкость в пункт повестки. Чарли сидел рядом. Он не сказал ничего сразу, и Джек почти оценил это. Почти. Потом Чарли всё-таки произнёс: — Теперь Халбранд будет выглядеть иначе. Джек посмотрел на него. — Он и должен выглядеть иначе. — Нет. Я имею в виду, зритель будет видеть в нём потерю. — Зритель будет видеть в нём интригу, Чарли. Зритель любит интригу. Потерю он оценит в рецензиях. — Ты правда так думаешь? — Я думаю, что ты будешь жить дальше в сюжете. А я буду прекрасным призраком в чужих интерпретациях. Чарли помолчал. — Призраки иногда управляют живыми. Джек усмехнулся. — Опять хорошо. Неприятная привычка. — Какая? — Говорить так, будто ты не случайно получил роль. Чарли не обиделся. Это тоже было раздражающим качеством. — Я не хочу быть единственным Сауроном, если в нём не останется твоего Майрона. Джек отвернулся к погасшему экрану. На чёрной поверхности отражались их лица. Два актёра, один персонаж, несколько уровней профессиональной несправедливости. — Тогда не играй его как победителя, — сказал Джек. — А как кого? — Как того, кто выжил вместо лучшей версии себя. Чарли долго молчал. Потом кивнул. — Это я могу. Джек посмотрел на него и впервые за всё время не нашёл немедленного ядовитого ответа. Это было тревожно.

***

Промо началось через несколько месяцев, и вместе с ним началась отдельная разновидность ада: интервью, где взрослые люди задавали вопросы так, будто случайно узнали слово «ипостась» и теперь не могут остановиться. Журналистка улыбнулась Джека и Чарли с той степенью доброжелательности, за которой всегда прячется таймер. — Каково это, играть две стороны одного из самых знаменитых злодеев в истории фэнтези? Джек взял микрофон. — Я бы сказал, не две стороны. Скорее две стадии утраты. Чарли посмотрел на него с лёгким интересом. Он уже научился распознавать, когда Джек собирается быть опасно литературным. Журналистка оживилась. — Можете объяснить? — Майрон для меня не злодей. Он возможность. Ужасная, гордая, ошибочная, но всё ещё возможность. Халбранд же существует после того, как эта возможность уничтожена. Он не начало падения. Он то, что научилось жить после падения. Чарли добавил: — Халбранд постоянно несёт в себе отсутствие Майрона. Думаю, это делает его более опасным. Он уже знает, что потерял, и поэтому меньше боится потерять остальное. Журналистка выглядела счастливой. Такие ответы удобно резать на клипы. — Значит, между вами было творческое соперничество? Джек улыбнулся. — Разумеется, нет. Мы оба очень зрелые люди. Чарли кашлянул. — Почти. — Иногда. — В хорошие дни. Журналистка рассмеялась. Джек повернулся к Чарли. — Но если серьёзно, Чарли получил сложную задачу. Ему нужно играть существо, которое прячется настолько хорошо, что иногда, вероятно, прячется даже от сценария. Чарли ответил: — А Джек сыграл Майрона так, что после его сцены мне пришлось пересмотреть половину своих решений. — Только половину? — Я не хотел тебя баловать. Они оба улыбнулись. Со стороны это выглядело как дружеская ирония. Так оно, возможно, уже и было. Впрочем, дружеская ирония отличается от враждебной только тем, что удар наносят ручкой, а не ножом.

***

После последнего общего промодня они оказались на крыше отеля. Внизу шумел город, совершенно равнодушный к тому, кто именно играл Саурона и в какой ипостаси его убили орки. Это было полезное напоминание о масштабе человеческих страданий. Джек стоял у парапета с бумажным стаканчиком кофе. Чарли подошёл через минуту. — Ты сбежал? — Я вознёсся, — сказал Джек. — Но лифт испортил эффект. Чарли встал рядом. Некоторое время они молчали. — Знаешь, — сказал Чарли, — я думаю, ты всё ещё злишься. — Конечно. Но теперь это часть образа. Я монетизировал раздражение. — Благородно. — Практично. Благородство плохо оплачивается и часто погибает от орков. Чарли усмехнулся. Джек посмотрел вниз, на огни. — Я думал, что меня убирают из роли. — А теперь? — Теперь думаю, что меня в неё похоронили. Чарли повернулся к нему. — Это звучит не лучше. — Зато точнее. Он сделал глоток кофе. — Майрон должен был умереть, чтобы твой Халбранд стал не просто интригой. И это меня всё ещё раздражает. Но раздражает уже профессионально, а не лично. — Значит, прогресс? — Не увлекайся. Чарли кивнул. — Я постараюсь не играть его слишком мелким. — Постарайся не играть его слишком понятным. Это хуже. — А ты? — А я постараюсь не говорить в каждом интервью, что Саурон умер на мне. — Великодушно. — В исключительных случаях могу сказать, что он во мне начался. Чарли улыбнулся. — Это будет правдой. Джек посмотрел на него. В этот раз без прежнего укола. — Тогда сделай так, чтобы зритель это понял. Внизу город жил своей жизнью. Огни дрожали в окнах, машины ползли по улицам, где никто не знал и знать не обязан был, как трудно двум актёрам делить одного падшего духа. Чарли сказал: — Сделаю. Джек кивнул. — Смотри. Я буду наблюдать за тобой. — Как Майрон? — Как актёр, которого убили орки. Это гораздо страшнее. И впервые Чарли рассмеялся по настоящему. Джек тоже улыбнулся. Немного. Почти незаметно. В конце концов, Саурон мог быть один. Но раздражение, как и тьма, прекрасно размножалось в нескольких формах.