Оur story

***

Смерть у него всегда получалась лучше всего. Джек умел падать так, будто тело в одно мгновение теряло право на жизнь. Умел судорожно хватать воздух, будто лёгкие уже забыли, для чего существуют. Умел смотреть в пустоту так, что у зрителей холодело под рёбрами. Его агония на экране была идеальным искусством, отточенным, красивым, пугающе убедительным. Возможно, именно поэтому режиссёры так часто видели в нём трагических героев. В нём жила эта редчайшая способность умирать красиво. В тот день фраза показалась бы особенно ироничной. Если бы на несколько секунд Джек действительно не умер. Не по сценарию. Не перед камерой. Не под мягким светом софитов и не под команду режиссёра. Без грима, без дубля, без права ошибиться. В него целились из пистолета. По-настоящему. Гримёрка на съёмочной площадке «Медленных лошадей» была маленькой, слишком тёплой и слишком тихой. На столике перед зеркалом стояли бумажный стаканчик с остывшим кофе, несколько кистей, коробка с пластырями, флакон тонального крема и телефон Джека, оставленный экраном вниз. За дверью где-то далеко гудела жизнь площадки. Кто то смеялся, кто то перекатывал оборудование, кто то звал ассистента по имени. Здесь же было слышно только чужое дыхание. И тихий металлический щелчок, от которого у Джека похолодели пальцы. Пистолет был снят с предохранителя. Джек это понял сразу. Он знал оружие достаточно хорошо, чтобы не обманывать себя. Слишком много ролей, слишком много консультаций с инструкторами, слишком много часов, проведённых на тренировках с муляжами и настоящими образцами под присмотром специалистов. Он знал, как выглядит человек, который держит оружие уверенно. И знал, как выглядит тот, кто держит его плохо. Вот это было хуже всего. Мужчина напротив держал пистолет криво, нервно, с пальцем на спусковом крючке. Рука у него подрагивала, но дуло всё равно было направлено Джеку в грудь. — Сирша моя, — сказал он хрипло. — Ты коварно воспользовался ей. Джек медленно поднял руки. Не высоко. Не резко. Так, чтобы его движение не спровоцировало выстрел. Мужчина стоял между ним и дверью. Лет тридцать пять, может, сорок. Серое худое лицо, воспалённые глаза, спутанные волосы под капюшоном. На нём была куртка съёмочной группы, но сидела она как чужая. Скорее всего, украл или нашёл. Пропуск на шее болтался лицевой стороной к груди. Джек успел заметить только кусок имени. Мартин. Или Маркус. Не важно. Сейчас у этого человека было оружие, а у Джека не было ничего, кроме голоса. — Эй, — произнёс Джек тихо. Горло неприятно пересохло. — Подожди. Не кипятись. Давай поговорим спокойно. Мужчина дёрнул пистолетом, и Джек едва удержался, чтобы не отступить. Позади был столик. Ещё шаг, и он заденет его бедром, опрокинет кофе, кисти, лампу. Любой лишний звук мог стать последним. — Спокойно? — переспросил фанат. Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Ты хочешь говорить спокойно? Ты? После всего? — После чего именно? — спросил Джек. Слова нужно было выбирать осторожно. Очень осторожно. Не спорить. Не отрицать слишком резко. Не смеяться, даже нервно. Не показывать страх, хотя страх уже поднимался внутри тяжёлой мутной волной. Мужчина сделал шаг ближе. — Не притворяйся. Ты знаешь. Ты всё знаешь. Она была светом. Она была чистой. А потом появился ты. Джек почувствовал, как по спине стекает холодный пот. Сирша. При мысли о ней внутри что то сжалось больнее, чем от страха за себя. Телефон лежал в двух шагах от его руки. Экраном вниз. Бесполезный прямоугольник стекла и металла. Если он попытается дотянуться, фанат выстрелит. — Сирша не вещь, — сказал Джек. — Она человек. У неё есть своя жизнь, свои решения. — Не произноси её имя. Голос мужчины сорвался. Дуло пистолета вздрогнуло. Джек замолчал. За стеной кто-то прошёл по коридору. Быстрые шаги, смех, хлопок двери. Так близко. Невыносимо близко. Достаточно было крикнуть, и кто-нибудь услышал бы. Достаточно было крикнуть, и этот человек мог нажать на спуск. Джек вдохнул медленно, почти бесшумно. Он играл страх много раз. На сцене, перед камерой, в холодном свете павильонов, среди десятков людей, которые ждали, когда он красиво развалится на полу и перестанет дышать ровно настолько, насколько требовал кадр. Настоящий страх оказался другим. Он не был идеально привлекательным. Он делал колени ватными, ладони влажными, мысли рваными. Он не оставлял места героизму. Только расчёту. Только животному желанию выжить. — Хорошо, — сказал Джек. — Я больше не буду. Как тебя зовут? Мужчина непонимающе моргнул. Вопрос словно выбил его из заранее написанного монолога. — Что? — Тебя. Как зовут тебя? — Неважно. — Важно. Если мы говорим, я должен знать, с кем говорю. Несколько секунд фанат молчал. Потом выдохнул: — Эван. Джек кивнул. — Хорошо, Эван. Я Джек. — Я знаю, кто ты, — прошипел тот. — Да. Конечно. Я просто… — Джек сглотнул. — Просто хочу, чтобы мы оба оставались здесь. В этой комнате. В разговоре. Без резких движений. Эван засмеялся. Коротко, сухо, почти беззвучно. — Ты думаешь, что можешь меня обыграть? Как в кино? Думаешь, скажешь правильные слова, и я опущу пистолет? — Я думаю, что ты не хочешь этого делать. Убивать меня. — Ты не знаешь, чего я хочу. — Знаю, что если бы хотел просто выстрелить, ты бы уже выстрелил. Это было рискованно. Джек понял это в ту же секунду, когда увидел, как меняется лицо Эвана. Глаза расширились. Ноздри раздулись. Пальцы на рукояти сжались. — Не указывай мне, — сказал Эван. — Не смей думать, что ты понимаешь меня. — Я не…» — Ты забрал её! Забрал её у меня! Крик ударил по тесной комнате, и почти одновременно раздался выстрел. Звук был оглушительным. Не таким, как на съёмках. Не приглушённым холостым хлопком, не безопасной имитацией. Настоящий выстрел в маленьком помещении был как удар молота по черепу. Лампы вокруг зеркала дрогнули. Стаканчик с кофе подпрыгнул и упал на бок. Джек не сразу понял, что произошло. Сначала был звук. Потом запах пороха. Потом удар. Будто его кто то со всей силы пнул раскалённым железом в правый бок. Тело отреагировало раньше сознания. Джек согнулся, отступил, ударился бедром о столик и рухнул на колено. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Он услышал собственный вдох. Рваный, страшный, почти чужой. Боль пришла через мгновение. Резкая, горячая, обжигающая. Она полоснула по боку и расползлась под рёбрами, заставляя мышцы сводить судорогой. Джек прижал ладонь к месту удара и почувствовал влажное тепло. Кровь. — Нет, — выдохнул Эван. В его голосе было не торжество, а ужас. Джек поднял взгляд. Фанат смотрел на него так, будто только сейчас понял, что пистолет не символ и не продолжение его обиды, а вещь, которая делает дыры в живых людях. — Нет, нет, нет, — повторил Эван. Рука с оружием дрожала сильнее. — Я не хотел… я хотел, чтобы ты понял… Джек сделал вдох и едва не застонал. Бок горел. Но он мог дышать. Мог видеть. Мог двигать рукой. Боль была острой, но не глубокой, не той, от которой тело проваливается в холодную темноту. Касательное. Где то на краю сознания вспыхнула мысль, ясная и невероятно спокойная: жизненно важные органы целы. Пуля прошла по боку, разорвав ткань рубашки и кожу, возможно, задев мышцы. Крови было много, слишком много на первый взгляд, но Джек всё ещё сидел прямо. Не захлёбывался. Не чувствовал внутреннего разлива тепла, от которого герои в сценариях обычно понимают, что всё кончено. Не смертельно. Пока. Главное теперь было не дать Эвану выстрелить второй раз. — Эван, — произнёс Джек. Голос вышел слабее, чем он хотел. Фанат вздрогнул. — Я не хотел, — сказал он снова. — Ты сам. Ты вынудил меня. — Посмотри на меня, — сказал Джек. — Нет. — Посмотри на меня. Эван перевёл взгляд с пистолета на его лицо. Джек старался дышать ровно. Это давалось плохо. Боль поднималась при каждом вдохе, будто кто-то вонзал под кожу раскалённую проволоку. — Я жив, — сказал он. — Слышишь? Я жив. Но мне нужна помощь. — Ты позовёшь людей. Они заберут меня. Сдадут в полицию. — Если я истеку кровью, всё станет хуже. Эван качнул головой. — Ты не умрёшь. — Я не хочу это проверять. Фраза прозвучала почти сухо. Почти по-дурацки. И, странным образом, именно эта обыденность на секунду вернула Джеку контроль над голосом. Он осторожно опустился спиной к тумбе под зеркалом, чтобы не упасть совсем. Ладонь всё ещё была прижата к ране. Кровь просачивалась между пальцами, тёплая и липкая. Нужно было давить сильнее. Нужно было остановить кровотечение. Нужно было, чтобы кто-то за дверью услышал. Но нельзя было кричать. Эван стоял посреди гримёрки, бледный, как бумага. Пистолет всё ещё был в его руке, но теперь дуло смотрело ниже, куда то в пол у ног Джека. Это был шанс. Маленький. Ненадёжный. Но шанс. — На столе, — сказал Джек, морщась от боли. — Коробка. Там пластыри. Может быть, бинт. Подай мне. Эван посмотрел на столик. — Я не подойду. — Тогда я возьму сам. Джек медленно потянулся левой рукой к краю столика. Движение отозвалось в боку вспышкой боли, и он не смог сдержать глухой стон. Эван дёрнулся. — Не двигайся! Джек замер. В коридоре снова послышались шаги. На этот раз ближе. Кто-то остановился у двери. Сердце Джека ударило так сильно, что боль в боку на секунду стала второстепенной. Ручка двери шевельнулась. — Джек? — раздался голос снаружи. — Ты там? Через десять минут тебя ждут на площадке. Эван резко вскинул пистолет. Джек увидел это движение и понял, что времени больше нет. — Я переодеваюсь! — крикнул он, вкладывая в голос всё, что осталось от сил. — Дай мне пару минут! За дверью помолчали. — Всё нормально? Джек зажмурился на долю секунды. Если сказать нет, Эван может выстрелить в дверь. Если сказать да, человек уйдёт. — Да, — выдавил Джек. — Просто… дай минуту. Шаги не удалились сразу. Потом голос снаружи сказал: — Ладно. Но не пропадай. И человек ушёл. Эван смотрел на Джека с бешеной смесью подозрения и облегчения. — Ты мог меня сдать. — Мог, — сказал Джек. — Но не сдал. — Почему? — Потому что у тебя пистолет. Эван нервно усмехнулся. Джек позволил себе короткий вдох. Мир чуть плыл по краям. Это было плохо. Не критично, но плохо. Кровопотеря, шок, адреналин. Он должен был оставаться в сознании. — Эван, — сказал он. — Если ты уйдёшь сейчас, у тебя ещё есть варианты. — Варианты? — Фанат посмотрел на окровавленную ладонь Джека. — После этого? — Да. Положи пистолет. Отойди от него. Скажешь, что испугался, что не хотел стрелять. Я скажу, что ты не хотел. — Ты врёшь. — Я актёр. Я вру профессионально. — скорбно произнёс Джек. — Но сейчас я говорю правду. Эван снова качнул головой. Он был близко к срыву. Слишком близко. Его взгляд метался по комнате, цеплялся за зеркало, за кровь, за телефон, за дверь. Телефон. Джек заметил, что при падении столик сдвинулся, и мобильный съехал к самому краю. Ещё немного, и он упадёт на пол. Экран был всё ещё вниз, но, возможно, голосовой помощник сработает. Возможно, если произнести нужную фразу достаточно громко… Нет. Слишком рискованно. Эван не должен понять. Джек сжал зубы и сильнее надавил на рану. Перед глазами снова вспыхнули пятна. — Слушай меня, — сказал он. — Она не принадлежит никому. Лицо Эвана исказилось. — Молчи. — Нет. Ты должен это услышать. Она не твоя. И не моя. Она своя собственная. Если ты правда когда-нибудь уважал её, ты не можешь решать за неё, кого ей любить. — Она ошиблась. — Это её право. — Ты испортил всё. — Возможно, — сказал Джек, хотя каждое слово давалось с трудом. — Я человек. Я порчу вещи регулярно. Оставляю кружки где попало. Забываю отвечать на сообщения. Спорю о ерунде. Но я люблю её. Не как идею. Не как картинку. Не как роль. Как живого человека. Эван смотрел на него, тяжело дыша. Пистолет медленно опустился на несколько сантиметров. Джек продолжал, пока мог. — Ты любишь не её. Ты любишь образ, который сам придумал. И сейчас ты чуть не убил человека ради этого образа. Слова повисли в воздухе. Эван побледнел ещё сильнее. — Я не хотел убивать, — прошептал он. — Тогда докажи это. Тишина стала плотной, невыносимой. Где то вдалеке кто-то снова засмеялся. Обычный звук обычного съёмочного дня. Абсурдный, невозможный на фоне крови, порохового запаха и пистолета в чужой руке. Эван медленно посмотрел на оружие. Его палец всё ещё лежал слишком близко к спуску. — Положи его, — сказал Джек. — На пол. Аккуратно. — Меня посадят. — Если выстрелишь ещё раз, точно посадят. Эван закрыл глаза. На секунду Джеку показалось, что всё действительно закончится. Что тот положит пистолет, рухнет на стул, начнёт плакать или молчать, а Джек сможет наконец позвать на помощь. Но потом в коридоре раздался другой голос. Громче. Ближе. — Почему тут запах гари? Эван распахнул глаза. Паника вернулась мгновенно. — Они знают, — прошипел он. — Нет. Пока нет. — Ты их позвал. — Я сидел перед тобой всё это время. — Ты их позвал! Он снова поднял пистолет. И в этот момент телефон Джека, соскользнув с края столика, упал на пол. Звук был негромким. Просто сухой удар стекла о линолеум. Но Эван дёрнулся так, будто в комнате взорвалась граната. Джек действовал раньше, чем успел подумать. Он толкнул ногой опрокинутый стул. Тот врезался Эвану в голень. Мужчина вскрикнул, потерял равновесие, пистолет ушёл в сторону. Джек рванулся вперёд, несмотря на боль, всем весом вцепился в руку с оружием и ударил её о край гримёрного столика. Выстрела не было. Только глухой стук кости о дерево и крик Эвана. Пистолет выпал. Джек не смог удержаться на ногах. Бок вспыхнул таким огнём, что дыхание оборвалось. Он рухнул на пол рядом с оружием и, не думая, оттолкнул его под тумбу. Дверь распахнулась. В гримёрку ворвались сразу двое. За ними ещё кто-то. Лица расплывались, голоса сливались в один шум. — Оружие! — На пол! — Вызовите скорую! — Господи, Джек ранен! Эвана повалили почти сразу. Он не сопротивлялся. Только повторял что-то бессвязное, уткнувшись щекой в пол. Джек лежал на боку и смотрел на лампочки вокруг зеркала. Несколько из них мигали. Одна погасла совсем. Забавно, подумал он мутно. Даже свет решил, что сцена неудачная. Кто то опустился рядом с ним на колени. — Джек, слышишь меня? Где ранение? — Бок, — выдохнул он. Руки осторожно, но уверенно отняли его ладонь от раны. Человек рядом выругался сквозь зубы, потом прижал к боку толстую ткань, кажется, полотенце. Боль стала белой. Джек зашипел и вцепился пальцами в чужой рукав. — Дави, — сказал кто то. — Не давай ему закрывать глаза. — Джек, смотри на меня. Эй. Смотри сюда. Он попытался сфокусироваться. Перед ним было лицо ассистента режиссёра. Или реквизитора. Он не мог вспомнить имя, хотя видел этого человека каждое утро. — Касательное, — сказал Джек. — Что? — Ранение. Касательное. — Врач решит. — Я это чувствую». — Ты сейчас ничего не решаешь, приятель. Просто дыши. Дышать было сложно, но возможно. Воздух входил в лёгкие неровно, цепляясь за боль, однако входил. Это было главным. Джек повернул голову к телефону, лежавшему неподалёку экраном вверх. На разбитом стекле мигало несколько уведомлений. Среди них было одно имя, от которого у него болезненно сжалось сердце сильнее, чем от раны. Saoirse. Пропущенный вызов. Потом второй. Потом сообщение, обрезанное на экране: — Ты освободился? Позвони, когда… Джек закрыл глаза всего на секунду. — Не спать, — резко сказал кто то рядом. Он снова открыл их. — Позвоните ей, прошептал Джек. — Кому? Он с трудом сглотнул. — Сирше. Скажите… скажите, что я жив. Голоса вокруг на мгновение стихли. Потом кто-то поднял телефон. А Джек, всё ещё удерживаясь на границе сознания, подумал, что смерть, конечно, удавалась ему великолепно. Но сегодня он предпочёл бы сыграть что-нибудь другое. Конечно. Ниже продолжение в том же напряжённом ключе, с акцентом на шок, клиническую смерть, операционную и его просьбу скрыть случившееся от прессы.

***

Сначала он держался. Упрямо, почти зло, как будто одно только нежелание умирать могло заменить кровь, уходящую из тела слишком быстро. Джек слышал голоса. Они были рядом, но будто проходили через воду. — Давление падает. — Скорая где? — Не убирай компрессию. — Он бледнеет. — Джек, смотри на меня. Слышишь? Не закрывай глаза. Он хотел ответить. Очень хотел. Хотел сказать, что слышит, что всё в порядке, что он просто устал. Хотел пошутить, потому что шутка была бы доказательством жизни. Живые люди шутят. Живые люди раздражают врачей. Живые люди говорят глупости, когда им страшно. Но язык перестал слушаться. Боль в боку стала странной. Не слабее, нет. Просто отдалилась, как шум в соседней комнате. Вместо неё пришёл холод. Он начинался в пальцах. Сначала похолодели руки. Потом ноги. Потом холод поднялся выше, залез под рёбра, туда, где ещё недавно была раскалённая боль. Джек попытался вдохнуть глубже, но воздух словно стал гуще. Лёгкие не раскрывались до конца. Над ним мелькали лица. Чьи-то глаза. Чьи-то губы, быстро произносящие команды. Белый потолок коридора. Лампы. Полосы света. Движение. Его куда-то везли. Каталка дрожала на стыках пола. Кто-то бежал рядом, держал пакет с раствором. Кто то продолжал давить на рану. Кто-то говорил в телефон коротко и жёстко. — Огнестрельное. Мужчина, тридцать с небольшим. Сознание спутанное. Потеря крови значительная. Давление нестабильное. Огнестрельное. Слово показалось Джеку абсурдным. Оно не имело к нему отношения. Оно было из новостей. Из полицейских отчётов. Из сценариев, где его герой падал, красиво запрокинув голову, а потом вставал после команды «снято» и просил воды. Но теперь это слово лежало на нём тяжело, как мокрое одеяло. Он повернул голову. Или попытался повернуть. Не был уверен. — Сирша, — прошептал он. Кто то наклонился ближе. — Мы позвонили. Она знает, что ты жив. Жив. Это прозвучало как обещание, но тело Джека этому обещанию уже не верило. Мир начал сужаться. Сначала исчезли края. Потом звуки стали тише. Потом голоса растянулись, словно плёнка в старом проекторе. Он успел подумать, что надо было сказать ей самому. Не через чужого человека. Не чужим голосом. Не короткой фразой, произнесённой в спешке. Он должен был сказать: «Я здесь. Я всё ещё здесь». Но вместо этого темнота мягко и страшно закрылась над ним.

***

В машине скорой помощи его сердце остановилось на сорок семь секунд. Потом снова запустилось. Не само. Его вернули. Чужими руками, чужой настойчивостью, грубыми толчками, кислородной маской, препаратами, криком фельдшера, который слишком громко произнёс: — Давай, Джек. Не сейчас. На сорок восьмой секунде монитор снова поймал ритм. Слабый. Неровный. Но ритм. И все вокруг выдохнули только на мгновение, потому что расслабляться было нельзя. Кровь всё ещё уходила. Давление снова проваливалось. Сознание не возвращалось. Тело, такое послушное на сцене и в кадре, теперь делало всё, что хотело. Отказывалось держать тепло. Отказывалось держать кровь. Отказывалось оставаться на этой стороне бытия. К моменту, когда каталку вкатили в больницу, Джек был уже почти призраком. По крайней мере, так потом подумала Сирша, когда увидела кровь на чужих перчатках. Её не пустили дальше. Она успела только добежать до дверей, за которыми его увозили в операционную. Волосы растрепались, лицо было белым, пальто застёгнуто криво. Кто то пытался удержать её за плечи и объяснить, что сейчас нельзя, что врачи работают, что нужно подождать. Подождать. Самое жестокое слово в мире. — Он жив? — спросила она. Никто не ответил сразу. И этой паузы хватило, чтобы она всё поняла неправильно. — Он жив? — повторила Сирша, уже громче. Наконец врач посмотрел на неё. Быстро. Профессионально. Слишком серьёзно. — Мы делаем всё возможное. Это был не ответ. И именно поэтому он звучал страшнее любого ответа.

***

В операционной было слишком ярко. Даже сквозь темноту. Свет пробивался куда-то глубоко, за закрытые веки, белый, беспощадный, не похожий на свет съёмочной площадки. Там светом можно было управлять. Смягчить. Отвести. Попросить переставить прибор. Здесь свет существовал без компромиссов. Джек не сразу понял, что снова существует. Не проснулся. Не совсем. Скорее всплыл из глубины на несколько мучительных секунд, как человек, которого выбросило на поверхность ледяной воды. Сначала был звук. Ритмичный писк. Потом голоса. — Давление? — Низкое, но держим. — Ещё зажим. — Кровь готова? — Да, пошла вторая единица. Потом ощущение. Он не мог двигаться. Руки были где-то раскинуты в стороны. На лице что-то мешало. Горло саднило. Бок не болел так, как должен был, но всё тело было чужим, тяжёлым, расслабленным. Он попытался вдохнуть и понял, что за него уже дышат. Или помогают дышать. Сознание цеплялось за обрывки происходящего и не могло собрать их в нормальную картину. Операционная. Он в операционной. Мысль была короткой и острой. Потом пришла другая, ещё страшнее. Если он здесь, значит всё было хуже, чем он думал. Он попытался открыть глаза. Веки не слушались. Потом всё-таки дрогнули. Белый свет ударил в лицо. Над ним склонилась фигура в маске. — Он приходит в сознание. — Седацию добавьте. — Джек? Вы меня слышите? Он слышал. Слишком хорошо и недостаточно хорошо. Он хотел спросить, жив ли он. Но вопрос показался глупым. Если бы не был жив, вряд ли бы слышал этот голос. Потом в голову ворвалась паническая, почти нелепая мысль. Пресса. Если это выйдет наружу, их разорвут на части. Не рану. Не кожу. Не тело. Их жизнь. Заголовки. Фотографии. «Муж Сирши Ронан ранен её фанатом». «Одержимый поклонник напал на актёра». «Трагедия на съёмках». «Любовный бред и пистолет». Сотни версий, тысячи комментариев, имя Сирши в каждом из них, её лицо, их брак, их дом, их страх, превращённые в чужое развлечение. Нет. Только не это. Он не знал, откуда взялись силы. Возможно, их и не было. Возможно, это была не сила, а остатки ужаса, который не успели отключить препараты. Джек пошевелил пальцами. Кто-то сразу заметил. — Спокойно. Не двигайтесь. Он попытался заговорить. Горло сжалось вокруг трубки или маски, слова не выходили. Получился только хрип, слабый и рваный. Врач наклонился ниже. — Не пытайтесь говорить. Вы в операционной. У вас ранение, мы занимаемся кровотечением. Вы в безопасности. Безопасность. Смешное слово. Джек снова попытался поднять руку. Её мягко, но твёрдо удержали. — Джек, спокойно. Он заставил себя выдохнуть. Или сделал то, что было похоже на выдох. Потом собрал всё сознание в одно желание и прохрипел, едва различимо: — Пресса. Врач не сразу понял. — Что? Джек моргнул. Белый свет расплывался. Он чувствовал, как его снова утягивает вниз, но паника держала за горло крепче наркоза. — Не… пресса. Один из врачей переглянулся с другим. — Не думайте сейчас об этом. Но он думал. Он мог не помнить, сколько крови потерял. Не понимать, насколько глубока рана. Не знать, сколько времени прошло с выстрела. Но это он понимал ясно. Если новость утечёт сейчас, пока Сирша где-то за дверью, пока она не знает всей правды, пока он сам висит между жизнью и смертью, всё станет ещё ужаснее. Ей придётся не только бояться за него. Ей придётся отвечать миру. Прятаться от камер. Видеть своё имя рядом с чужим безумием. Он не мог этого допустить. — Пожалуйста, — выдохнул Джек. Слово вышло почти беззвучным. Медсестра, стоявшая ближе к его голове, сжала его плечо. — Мы передадим. Сейчас вам нужно жить. Жить. Да. Это было убедительно. Но он упрямо смотрел на неё, насколько мог сфокусироваться. — Не… освещать, — прошептал он. — Сиршу… не надо… Теперь она поняла. Её глаза над маской изменились. Стали мягче. — Хорошо. Я скажу администрации больницы и полиции, чтобы всё держали конфиденциально. Мы сделаем всё, что сможем. Этого было недостаточно. Но это было хоть что-то. Джек хотел кивнуть, но голова не послушалась. — Обещайте, — выдохнул он. Врач у его головы сказал ровно: — Джек, я обещаю, что сейчас никто из этой операционной не будет говорить с прессой. Но вы должны перестать бороться с наркозом. Поняли? Он услышал слово «обещаю». И зацепился за него. Сознание снова поплыло. Свет стал мягче, потом дальше, потом превратился в большое белое пятно. Голоса растянулись. — Добавили. — Ритм стабильнее. — Продолжаем. Джек уходил вниз уже не так резко, как в первый раз. Темнота была не провалом, а тяжёлым сном, в который его настойчиво укладывали чужие руки. Перед тем как исчезнуть окончательно, он успел подумать только одно. Сирша должна услышать всё от него. Не от репортёров. Не от полицейского. Не из уведомления на экране. От него.

***

Когда операция закончилась, в коридоре было тихо. Тишина больницы отличалась от тишины съёмочной площадки. На площадке тишина всегда была ожиданием команды. Здесь она была ожиданием исхода. Сирша сидела на пластиковом стуле, обхватив себя руками. Рядом стоял кто-то из продюсеров, бледный и виноватый, хотя виноват был не он. Чуть дальше двое полицейских разговаривали вполголоса. У стены замер охранник. Каждые несколько минут кто-нибудь проходил мимо, и Сирша поднимала голову, надеясь и боясь. Она уже знала, что его сердце останавливалось. Ей не хотели говорить. Но она услышала. Не всю фразу. Только обрывок. «Клиническая смерть в машине». Этого хватило, чтобы мир внутри неё треснул. С тех пор она сидела неподвижно. Не плакала. Плач требовал уверенности, что самое страшное уже случилось. У неё такой уверенности не было. Двери наконец открылись. Вышел хирург. Сирша вскочила так резко, что стул ударился о стену. Врач снял маску. На его лице была усталость, но не было той пустоты, которая обычно означает плохие новости. — Он жив, — сказал он сразу. Сирша закрыла глаза. На секунду ноги перестали её держать. Продюсер успел подхватить её за локоть, но она почти сразу выпрямилась. — Что с ним? — Пуля прошла по касательной, но глубже, чем казалось на месте. Повреждены мягкие ткани, задеты сосуды, из-за этого была серьёзная кровопотеря. Внутренние органы не повреждены. Мы остановили кровотечение, рану обработали, состояние тяжёлое, но стабильное. — Он проснётся? — Мы держим его под наблюдением. Сейчас он в медикаментозном сне. Организму нужно восстановиться. Сирша кивнула, но её взгляд оставался жадным, почти отчаянным. — Я могу его увидеть? Врач помолчал. — Ненадолго. Когда его переведут в реанимацию. Она прижала ладонь ко рту. — Он… он что то говорил? Врач посмотрел на неё внимательнее. — Да. Сирша замерла. — Что? — Он пришёл в сознание на несколько секунд в операционной. Был дезориентирован, но очень настаивал, чтобы произошедшее не попало в прессу. Сирша моргнула. Сначала она просто не поняла. Потом поняла и почти болезненно усмехнулась, хотя в глазах стояли слёзы. — Господи, Джек. В этом было всё. Любовь. Злость. Нежность. Ужас. Желание одновременно обнять его и отругать за то, что даже между жизнью и смертью он думал не о себе. — Он просил защитить вас от этого, — добавил врач тише. Сирша отвернулась на мгновение. Её лицо дрогнуло. Она глубоко вдохнула, стараясь удержаться. — Можно это сделать? — спросила она. — Юридически. Практически. Хоть как-нибудь. К разговору подошёл один из полицейских. — Мы уже приняли меры. Инцидент будет оформлен как несчастный случай без раскрытия деталей для СМИ. Съёмочная компания тоже ограничивает доступ к информации. Но нужно понимать, что полностью исключить утечку сложно. Сирша повернулась к нему. В её взгляде уже не было растерянности. — Тогда сделайте так, чтобы стало сложнее. Полицейский кивнул. — Мы постараемся. — Нет, — сказала она тихо. — Не постарайтесь. Сделайте. Он снова кивнул, уже иначе. — Да, мисс Ронан. Она не стала поправлять его. Сейчас это было неважно. Важно было только то, что за стеной Джек всё ещё дышал.

***

В реанимации он выглядел моложе. Это было первое, что ударило Сиршу сильнее, чем трубки, мониторы и повязки. Не слабым. Не сломанным. Именно моложе. Будто больница стерла с его лица роли, интервью, красные дорожки, усталость последних лет и оставила только человека, слишком бледного на белой подушке. Она подошла медленно. Ей сказали не трогать ничего. Не мешать аппаратам. Не пытаться будить. Говорить можно, если хочется, но реакции может не быть. Сирша села рядом. Некоторое время она просто смотрела на него. Грудь поднималась медленно и ровно. Аппарат рядом мерно пищал. На руке была капельница. Под одеялом, ближе к правому боку, угадывалась плотная повязка. Она взяла его за пальцы очень осторожно, только там, где не было датчиков. — Ты идиот, — сказала она шёпотом. Голос сразу сломался. Она наклонилась ближе и прижалась губами к его костяшкам. — Ты абсолютный идиот, Джек Лауден. Умудрился почти умереть и всё равно думал о газетах. Он не ответил. Конечно, не ответил. Но пальцы были тёплыми. Этого пока хватало. Сирша закрыла глаза и наконец позволила слезам упасть. Тихо, без рыданий, чтобы не привлекать медсестру и не нарушать стерильный покой комнаты. — Они не напишут, — прошептала она. — Слышишь? Я не дам. Никто не сделает из этого шоу. Монитор продолжал пищать. Ровно. Упрямо. Живо. Она сжала его руку чуть сильнее. — Только вернись. А со всем остальным я разберусь.