Ландыш под снегом

« Зимний тракт, карета, почтовая станция. День — вечер.» --- Карета выехала из Петербурга на рассвете, когда город ещё спал, укутанный снежным одеялом. Серое небо низко нависало над крышами, обещая метель, и к полудню обещание сбылось — ветер завыл, швыряя в окна пригоршни колючего снега, лошади пошли медленнее, а мир за стёклами кареты превратился в белую муть. Внутри было тепло. Грелки с углями, завёрнутые в мех, лежали под ногами, тяжёлая медвежья полость укрывала колени. Пахло кожей сидений, табаком — Сергей курил, пуская дым в приоткрытое окно, — и морозной свежестью, пробивавшейся сквозь щели. Карету покачивало на ухабах, полозья скрипели по утрамбованному снегу, и этот мерный, однообразный звук навевал дремоту. Сергей Матвиенко сидел напротив, развалясь на сиденье, и курил тонкую сигару, стряхивая пепел в маленькую серебряную пепельницу, привинченную к стенке кареты — причуда Арсения, ценившего порядок даже в дороге. Его карие глаза оживлённо блестели, и он, казалось, совершенно не замечал ни метели за окном, ни мрачного настроения друга. — Помнишь Венскую кампанию? — говорил он, выпуская дым колечками. — Как мы взяли тот мост через Дунай? Ты тогда ещё сказал: «Если выживем, я больше никогда не буду спать на земле». И что? Через неделю спал в грязи под дождём. Арсений не ответил. Он смотрел в окно, хотя смотреть было не на что — только белая пелена снега, изредка разрываемая тёмными силуэтами елей. Мысли его были далеко. — Арс, — Сергей пнул его носком сапога. — Ты меня слушаешь? — Слушаю, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Мост через Дунай. Грязь. Дождь. — Нет, не слушаешь, — Сергей вздохнул, затушил сигару и откинулся на сиденье. — Ты с самого Петербурга как в рот воды набрал. Сидишь, смотришь в окно, молчишь. О чём думаешь? Арсений наконец повернул голову. В голубых глазах, обычно холодных и непроницаемых, мелькнуло что-то — не то тревога, не то задумчивость. — О разном. — О разном, — передразнил Сергей. — О «разном» он думает. Об омеге своём думаешь, вот о чём. Об Антоне Шастуне с зелёными глазами и родинкой на носу. Арсений промолчал, но Сергей заметил, как дрогнули его ресницы. — Так я и знал, — он усмехнулся. — Вцепился тебе в голову этот мальчишка. А ты ведь его даже не видел. Только со слов тётушки. — Я не о нём думаю, — холодно произнёс Арсений. — Я думаю об отце. О письме. О картах, которые он упоминал. О том, что они с Андреем Шастуном затевали на Урале. И о том, почему это было так важно, что они решили поженить детей. Сергей помолчал, потом кивнул. — Это да. Странная история. Я всю дорогу думаю — с чего бы князю Сергею Попову дружить с каким-то мелким дворянином из глуши? Да ещё и доверять ему настолько, чтобы связывать детей помолвкой. Тут что-то нечисто. — Вот и я думаю, — Арсений снова отвернулся к окну. — Что-то нечисто. И тётушка знает больше, чем говорит. Но молчит. — Может, боится? — предположил Сергей. — Если там замешаны большие деньги или что-то опасное... Императрица не станет рисковать тобой без нужды. А может, и правда не знает подробностей. Сергей Попов был скрытным, когда хотел. Арсений кивнул, но ничего не ответил. « Зачем я еду?» — думал он, глядя на мелькающие за окном ели. — « Тётушка приказала — да. Но я никогда не подчиняюсь просто так. Почему не отказался? Почему согласился ехать в эту глушь, к омеге, которого не знаю?» Ответа не было. Вернее, был, но он не хотел его признавать. Что-то тянуло его. Какая-то незавершённость. Чувство, что отец оставил ему послание, которое он должен прочесть. И омега — ключ к этому посланию. « Отец. Ты хотел этого брака. Почему? Что ты знал такого, чего не знаю я?» Карета качнулась на ухабе, Сергей выругался сквозь зубы, хватаясь за стенку. Арсений даже не шелохнулся — привык. — Ну и дорога, — проворчал Сергей. — Как стиральная доска. Когда уже станция? — Скоро, — Арсений сверился с карманными часами. — Через полчаса, если не застрянем. Они не застряли. Через полчаса карета свернула с тракта на узкую дорогу, обсаженную голыми берёзами, и въехала во двор почтовой станции — приземистого бревенчатого строения с конюшней и парой телег у ворот. Сергей выскочил первым, разминая затёкшие ноги. Арсений вышел следом, застегнул шинель, поднял воротник. Морозный воздух обжёг лёгкие, защипал щёки. Ветер стих, метель на время улеглась, и в разрывах туч проглядывали звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. — Красота, — Сергей потянулся, хрустнув суставами. — Воздух-то какой. Не то что в Петербурге — дрянь болотная. Он направился к ямщику — договариваться о смене лошадей и горячем ужине. Арсений остался стоять у кареты, глядя на лес, подступавший к самой дороге. Тихо. Слишком тихо. Он прислушался. Ни пения птиц — зимой их и не бывает, — ни шороха ветра в ветвях, ни далёкого лая собак. Только глухая, звенящая тишина, нарушаемая лишь голосом Сергея, доносившимся из конюшни, да фырканьем лошадей. Инстинкт альфы, древний, звериный, подал сигнал тревоги. Мурашки побежали по спине, тяжесть легла на грудь. Арсений повёл плечами, пытаясь сбросить наваждение, но оно не уходило. « Что-то не так.» Он обвёл взглядом опушку леса. Ничего. Только ели в снегу, голые кусты, тёмные провалы между стволами. Ни движения, ни огонька. « Показалось.» Но он привык доверять чутью. Оно редко его подводило. Сергей вернулся, довольно потирая руки. — Лошадей меняют, ужин обещали через час. Горячий! С пирогами. Я уж думал, в этой глуши одни сухари, а тут, гляди-ка, пироги. Может, заночуем? Поздно уже, а дорога дальше ещё хуже — Чёртов овраг, там такие ухабы... — Едем, — отрезал Арсений. Сергей удивлённо поднял бровь. — Ты чего? На тебе лица нет. — Едем, — повторил Арсений. — Ночуем в «Отрадном». Здесь оставаться не будем. Сергей посмотрел на него внимательно, потом кивнул. Спорить не стал — слишком хорошо знал друга. Через час, когда лошади были сменены, а в карету загружены свежие грелки и корзина с пирогами, они тронулись дальше. Ночь опустилась на лес, густая, чёрная, безлунная. Звёзды спрятались за тучами, и мир за окнами кареты превратился в сплошную тьму, разрываемую только светом фонаря, качавшегося на козлах. Арсений сидел, положив руку на пистолет. Сергей заметил это, но промолчал. Только поправил саблю, висевшую на поясе, и проверил, легко ли выходит из ножен. — Думаешь, за нами следят? — спросил он негромко. — Не знаю, — Арсений смотрел в окно, хотя видеть ничего не мог. — Но на душе неспокойно. Чутьё. Сергей кивнул. Он знал, что такое чутьё альфы. Знал, что Арсений не из тех, кто паникует без причины. — Чёртов овраг впереди, — сказал он. — Там дорога сужается, карета еле ползёт. Если будут нападать — то там. — Знаю, — Арсений сжал рукоять пистолета. — Будь готов. Они замолчали. Карета катилась сквозь ночь, и только скрип полозьев да дыхание лошадей нарушали тишину. За окнами снова поднялась метель, швыряя снег в стёкла, завывая в ветвях. Арсений закрыл глаза, но не спал. Слушал. Ждал. « Отец, если ты смотришь на меня оттуда... защити. Не меня — его. Я должен доехать. Должен узнать правду. Должен увидеть его. Антона.» Имя отозвалось в груди странным теплом. Он не понимал, почему думает о нём сейчас, на грани возможной опасности. Но мысль о зелёных глазах и родинке на носу грела сильнее, чем грелка под ногами. « Я доеду. Чего бы мне это ни стоило.» Карета въехала в лес, и тьма сомкнулась вокруг, как вода. --- Конец главы 4.