Ave, Хозяин!

      Мне становится плохо.       Шея очень-очень медленно поворачивается к дверям, рука осторожно выскальзывает из расстёгнутых брюк Фила. Вместо улыбки на лице Калеба оскал голодного хищника, который зашёл в загон к овцам. Синева глаз превращается в бездонные чёрные воронки.              Рывком слетаю с Фила. Тот тоже вскакивает, безуспешно на ходу застёгивая ширинку. На его стыд больно смотреть, он весь дрожит, да и бледность стремительно сменяется ярким румянцем.              — Я... я… наверное, того… п-пойду, — испуганно говорит он, принципиально не поднимая на меня глаз. — Извини, Алекс… мне… Господи, мне пора. Мне нужно идти.              Перехватываю его за запястье, притягиваю к себе и на глазах у неподвижного демона целую в щёку:              — Прости, не хотел ставить тебя в неловкое положение.              Он вскидывает на меня блестящие, полные ужаса и растоптанной нежности глаза. Меня аж скручивает от того, какой греховный винегрет из стыда перед копом в дверях и вины перед своим Богом плескается в нём.       Фил с силой выдёргивает руку, подхватывает рюкзак за лямку и пулей вылетает из комнаты, ненароком задевая Калеба плечом. На весь дом оглушительно хлопает входная дверь.              Жуткая ухмылочка Калеба не сходит с лица. Вокруг его ботинок по полу ползут струйки чёрного тумана, от которого ламинат покрывается пеплом.              — Как мило, — чеканит он и у меня волосы дыбом становятся. Отступаю от его тумана назад и падаю на кровать, подбирая ноги. Он невозмутимо продолжает: — Какая трогательная, сука, пастораль. Слащавый святоша и мой маленький, потасканный щенок. Я прямо чуть не расплакался от умиления.              Оглядываюсь по сторонам, на ходу соображая, как защищаться, если он бросится. Вариантов пока никаких…              — Я повторю для особо тупых: я пришёл за тобой, Алекс, — он отлепляется от косяка и заходит в мою комнату. — Собирайся, мы на прогулку.              — Я никуда с тобой не пойду, — выдавливаю из себя, отползая к стенке.              — Пойдёшь, — с пугающей безоговорочностью возражает Калеб.              — Чтобы ты мне снова задницу порвал? Нет уж, блять, спасибо. Плавали, знаем.              — Пока что я предлагаю тебе культурную прогулку, а не рвать твою задницу.              — Ага, расскажи. В прошлый раз ты тоже позвал меня, забыв предупредить, что я потом сидеть нормально не смогу.              Он всплёскивает руками и разводит их в стороны, будто я только что сморозил феноменальную глупость.              — Начнём с того, что в прошлый раз ты в меня плюнул, Алекс! У меня был весомый повод для дисциплинарных мер!              — Я плюнул в тебя уже после того, как ты порвал мне задницу!              — Да ради всего святого, хватит уже мусолить тему твоей порванной задницы! — с раздражением прикрикивает он, страдальчески закатывая глаза. — У тебя что, вообще других тем для светской беседы нет? Зациклился, как девственница.              — Нахрена ты про избушку при Филе сморозил?! — ору на него.              — Я же законопослушный шериф, малыш. Нашёл очень занимательные улики, отпечатки твоей обуви, решил сначала заглянуть к своему любимому подозреваемому, по-соседски.              — Ты давно нашёл! Нахер ты это сказал, Калеб?! Нахер вообще вломился?!              Успеваю только моргнуть, как он каким-то хуем оказывается прямо передо мной и его затянутые в чёрную кожу пальцы скользят по моей шее.              — А ты что, не рад меня видеть? — он со всей дури сжимает мою шею и впечатывает меня в стену. Чёрная дымка забирается на мою кровать, парализуя, и я не могу даже пальцем шелохнуть. — Как тебе моя нынешняя скорость, м? Достаточно ли быстро я припёрся, когда ты решил раздвинуть ноги этому праведному мальчику?              — Пошёл... к чёрту... — хриплю я, изо всех сил заставляя свою руку подняться, но тщетно.              — Меня там не ждут, — брезгливо кидает он. — Скажи мне, Алекс, вот тебе так хочется поиграть в хозяина, хочется проверить, можно ли окрутить высшего демона, зажав его в тиски, но какой смысл, если твой испорченный мозг забивается мыслями обо мне, даже когда ты лапаешь своего святошу?              Он ударяет меня затылком о стену с такой силой, что у меня зубы сводит. Картинка перед глазами моментально плывёт, пытаюсь проморгаться, чтобы сконцентрировать внимание, рот приоткрыт, в ушах стоит звон. Вижу, как чёрная дымка подбирается к лицу, зажмуриваюсь, пытаясь подавить боль и чувствую, что меня уносит.       

      Vexilla Regis prodeunt,

Fulget Crucis mysterium…

      Qua vita mortem pertulit,

Et morte vitam protulit…

             Меня обдаёт нежный хор голосов. Слышу раскатистое эхо.              — Открой глаза, щенок, — разносится со всех сторон леденящий шёпот Калеба.              Открываю и в тот же миг подкашиваются колени. Я обречённо падаю, не в силах отвести взгляд от жуткой картины.              В нашей церкви, в нашей, блять, святой, непорочной, праведной церкви, прямо над алтарным камнем, вместо распятия прикован Фил. Его руки распростёрты, запястья и лодыжки приколочены к деревянным балкам коваными гвоздями. Он совершенно наг, если не считать разорванных остатков семинаристской формы. Из рваных ран на его запястьях, ступнях, из глубокого прокола под рёбрами – точь-в-точь стигматы – струями вытекает густая кровь. Фил мучительно стонет, выгибая спину от боли, а мои любимые девчачьи ресницы мокрые от слёз.              — Нет... — шепчу я, делая шаг назад. — Нет, Калеб, пожалуйста, этого не надо, прекращай...              — Я не давал тебе команды говорить, — его хлёсткий голос раздаётся прямо над ухом.              В ту же секунду на моей шее сжимается невидимый, но чертовски прочный ошейник. Воздух мгновенно перекрывается. Хватаюсь за шею, но нечто швыряет меня лицом в каменные ступени. Нос разбивается в кровь, я задыхаюсь, и понимаю – одно неправильное движение, один отказ – и он сотрёт меня в порошок.       Ошейник слегка ослабевает, и я слышу:              — Подними голову.              Превозмогая боль упираюсь ладонями в пол, чтобы не потерять ориентир, и тяжело приподнимаю её. Юшка с носа попадает в рот. Облизываю губы.              — Умница, — ласково шепчет Калеб. — Ползи к нему.              Пытаюсь подняться на ноги, но в тот же миг мою спину жёстко придавливает ботинок, и я вновь припечатываюсь к полу.              — Я сказал ползи, а не иди, — голос Калеба становится злым.              Морщусь от боли, сглатываю солёные слюни, встаю на четвереньки. Ботинок со спины уходит. Мне невыносимо стыдно поднять голову. Я не могу, не имею права смотреть на распятого Фила. Сцепив зубы, ползу вперёд по каменным плитам, к его ногам, подло пряча глаза в пол. Кровь из моего носа капает на ступени, оставляя след.              По церкви разносится эхо раскатистого смеха Калеба. Он подходит ближе, рука грубо ложится на мой затылок, пальцы жёстко впиваются в волосы, и он с силой задирает мою голову вверх.              — Ты будешь на него смотреть, щенок, — шипит он. — Ласкай его, Алекс. Ласкай так, как хотел в своей сраной комнате.              Взгляд утыкается в окровавленные ступни Фила.              — Ну же, — Калеб толкает мою голову вперёд, прижимая лицо к щиколоткам. — Чего ты замер? Ты же исходил на говно от похоти минут пять назад. Давай, оскверни своего маленького праведника до конца.              Петля на шее предупреждающе натягивается, выжимая из горла сиплый хрип. Калеб не шутит.       Робко касаюсь лодыжки Фила. Он мучительно стонет и меня тошнит от ужаса и собственной беспомощности.              — Ф-фил... — шепчу я разбитыми губами, утыкаясь лбом в его ступню. На губах оседает вкус его и моей крови. Полный пиздец. — Фил, прости меня...              Прижимаюсь губами к его коже и целую. Отчаяние разрывает сердце. Фил дёргается, хор голосов под куполом церкви поёт громче, превращая кошмар в извращённую чёрную мессу.       Калеб довольно посмеивается и его пальцы сильнее сжимают мои волосы, грубо втирая меня лицом в ноги Фила.       Ничего не делаю. Не хочу. Не с Филом. У меня сердце болит. У меня душа кровью обливается в самом буквальном смысле.              Калеб резко дёргает меня назад, я валюсь на спину и тут же приподнимаюсь на локте, всё ещё не в силах посмотреть вверх.              — Ну же, не молчи, — он нагло хлопает меня по испачканной щеке. — Где твоя дерзость, щенок? Где твои шуточки про сорок пуговиц на рясе? Давай, пошути сейчас. Развлеки меня. Расскажи Филиппу, как сильно ты хотел связать ему руки его же поясом. Видишь, я исполнил твоё желание – его руки связаны. Точнее, приколочены. Так даже надёжнее, правда?              Под куполом церкви голоса хора взрываются торжествующим аккордом. Фил выгибается на балках, издавая полный агонии крик. Гвозди в его запястьях проворачиваются со страшным хрустом.              — НЕТ! ХВАТИТ! — из моей глотки вырывается безумный вопль.              Срал я на страх, срал на угрозы, срал на биполярку демонов. Фил не при чём.       Срываюсь с места, готовый сам вцепиться в глотку Калеба, но ошейник затягивается со всей дури и воздух пропадает окончательно. Грудную клетку хватает спазмами. Калеб смотрит на мои судорожные попытки подняться, и его рожа выражает безжалостный восторг от моей беспомощности.       Кажется, в ушах начинает звенеть похоронный колокол. Перед глазами плывут жирные чёрные пятна. Падаю обратно на колени, безвольно опустив руки. Губы беспомощно ловят пустоту, меня начинает пробирать агония.              Всё. Пиздец. Конец.              Обессиленно заваливаюсь набок, вырубаясь от нехватки кислорода, и ошейник резко ослабевает. Рот жадно втягивает воздух. Кашляю до рвотного рефлекса, пачкая пол слюной.              — Поиграли и хватит, — безразлично говорит Калеб, подходя со спины. Он хватает меня за шкирку, заставляя выпрямиться. — Я, кажется, отдал тебе чёткий приказ. Повторить? Продолжай ласкать Фила.              — К-Калеб… — хриплю, из последних сил цепляясь за остатки рассудка. — Хватит… умоляю…              — Продолжай. — чеканит он. — Прямо. Сейчас. Ртом. Ладонями. Всем своим ничтожным телом. Докажи своему семинаристу, что ради своей жалкой шкуры ты сделаешь с ним всё, что я захочу.              С трудом перевожу взгляд на Фила. Одно моё неправильное движение и Калеб попросту сломает мне шею или провернёт эти грёбаные гвозди в его теле ещё раз.       Страх побеждает остатки гордости. Подаюсь вперёд, поднимаю дрожащие руки и опускаю ладони на его израненные лодыжки. Не такими я представлял нас Фил, совсем не такими…              — Хороший мальчик, — с глумливым одобрением говорит Калеб. — А теперь выше. Целуй его бёдра. Вылизывай его кровь. Покажи ему свою «любовь», Алекс.              С ужасом прижимаюсь губами к его колену и захлёбываюсь беззвучным плачем. На бледной коже остаются мазки моей крови. Целую выше и слышу требовательный окрик Калеба:              — Сильнее сжимай! Ты же так хотел его в своей комнате? Ну же! Где твоя страсть, скотина? Кусай его.              Подчиняюсь.       Впиваюсь пальцами в его бёдра, приоткрываю рот, но не могу укусить. Позволяю своему языку только облизывать его тело. Когда я хотел осквернить Фила, я имел ввиду немного другое… Это нереальный треш. Я творю святотатство, не выпуская извращённое чувство вседозволенности наружу.       Впиваюсь губами в его рану под рёбрами, слизывая горячую кровь. Почему она течёт и течёт?.. Чувствую себя котом, обнаружившим кран с нескончаемой струйкой воды. Фил ударяется головой о деревянную балку, испуская душераздирающий крик, и я закрываю глаза.       При всём моём нежелании я пьянею от ужаса и похоти. Мои пальцы непристойно сминают его член, а губы продолжают пачкать его торс багровыми разводами.              — Куда погнал, скотина? — рычит Калеб с собственнической яростью. — Я разрешал тебе брать его?              Он грубо отталкивает меня от Фила и я снова валюсь с ног. Он заслоняет его собой.       Сглатываю. Виновато опускаю голову.       Кожаная перчатка касается моего подбородка, большой палец надавливает на губу, и я приоткрываю рот.              — Ты слишком увлёкся чужой игрушкой, — цедит он, размазывая мои слюни, и тут же со звоном ударяет ладонью по щеке.              Шикаю, отворачиваясь, и унизительно молчу.              — Он же Богу отдан, идиот.              Калеб делает шаг назад, снимает перчатки и фуражку, откидывает их в сторону, а затем опускает руки и приказывает:              — Дальше сам.              Страшно заставлять его ждать.       Подползаю к нему и дрожащими руками рву пояс. Металлическая пряжка портупеи расстёгивается, кобура и наручники звякают, упав на пол. Лихорадочно хватаюсь за пуговицу его брюк, дёргаю молнию вниз и сволакиваю с него брюки вместе с бельём, обнажая возбуждённый член.              — Бери в рот, — приказывает Калеб.              Сглатываю в очередной раз, тянусь к его стояку, но он недовольно цокает, наматывает мои волосы на кулак и со всей дури вколачивает свой член в мою глотку.       Давлюсь, из глаз брызжут слёзы, а он рвано трахает мой рот, игнорируя рвотные позывы. Наружу вырывается задушенный хрип, а этот еблан ещё и намертво зажимает мой покалеченный нос. Кислород отрезает мгновенно. Лёгкие жжёт огнём, в ушах – ультразвуковой шум, а перед глазами багровые круги. У меня буквально выбор без выбора: либо задохнуться и потерять сознание, либо глотать его, подчиняясь животному инстинкту выживания. Послушно ловлю ртом каждый свирепый толчок, и он наконец-то позволяет мне вдохнуть, резко выходя из глотки. Вязкая слюна, разбавленная кровью, тянется от моих губ вверх. Поднимаю воспалённые глаза.              Ладонь Калеба скользит по груди Фила, а затем он с мерзким звуком погружает два пальца в рану под ребром.       У меня, блять, барабанные перепонки от крика Фила разрываются, а Калеб, сука, зловеще хихикает. Он вытаскивает пальцы, с наслаждением растирает их, подносит к моим губам и мажет по ним:              — Хочу, чтоб ты показал, какой же на самом деле ты послушный пёс. — он хватает меня за волосы, заставляя подниматься, и впечатывает губами в кровоточащий бок Фила. — Лакай.              Рот нехотя приоткрывается. Язык касается рваной раны, скользит по краям плоти, собирая кровь, а Фил хрипит и содрогается на гвоздях от каждого прикосновения. Мозг плавится, дурея от безумного вкуса на губах.              «...Сырым мясом кормил, с кровью». — всплывает в сознании голос дяди.              Ты что, дрессируешь меня так, сволочь?!              — Тебе же понравился его доберман, — спокойно отзывается Калеб и начинает похвально гладить мою голову, как только я проникаю языком в дыру в теле Фила.              Тот орёт, но голос дяди Ноа звучит громче:              «...Цезарь входит в раж и не отпускает, пока я не дам команду».              Из меня хотят сделать бойцовскую собаку?..       Калеб молчит.              Вкус железа на языке вышибает остатки человеческого. Теряю контроль, тупею от запаха и похоти, впиваясь в растерзанный бок Фила с отвратным наслаждением. Я не могу остановиться, блять, не могу! Лакаю его юшку, рыча, пачкая лицо, растворяясь в животном инстинкте, пока мой Фил заходится в предсмертной агонии под моими же губами. Хочется рвать его плоть, как грёбаный Цезарь, обезумевший от запаха свежатины.              — Фу! — резко обрывает Калеб.              Замираю в ту же секунду. Дыхание перехватывает. Неподвижно стою с открытым ртом, а с губ тянется на пол багровая слюна.              Хватка на моих волосах сменяется сокрушительным толчком вниз, и я падаю на четвереньки, загнанно дыша. Калеб наступает ботинком прямо на мою ладонь, с хрустом вдавливая пальцы в камень. Ору от боли.              — Лицом ко мне, щенок! — рявкает он сверху.              Ботинок уходит с моей руки. Лихорадочно разворачиваюсь и вновь встаю на колени перед его раскрытым, блестящим от смазки членом.              — Открывай пасть, — приказывает Калеб.              Рука наглухо фиксирует мой затылок, и он вбивает свой член обратно мне в рот. Зубы царапают его, но как же ему насрать. Он трахает меня с садистской скоростью, а я захлёбываюсь, стараясь переключить боль на корни волос, которые, мне кажется, он вот-вот вырвет нахуй.              — Сжимай губы! — рычит Калеб, вгоняя член до основания и перекрывая мне остатки воздуха. — Твой Бог не смотрит сюда, Алекс. Его здесь нет. Есть только твой хозяин. И твой поводок. Ты ведь любишь свой ошейник, м?              Он делает несколько сокрушительных толчков, вбивая меня затылком в окровавленный живот Фила, а затем резко останавливается и неожиданно медленно выходит из моей глотки.       Лёгкие раскрываются, и я захлёбываюсь воздухом. Сижу на коленях, кашляя, уперевшись ладонями в склизкий камень у ног Фила.              — Смотри на него, — командует Калеб, обходя меня со стороны. — Смотри внимательно. Это ведь твоя маленькая праведная мечта?              Поднимаю глаза.       Его пальцы с больной нежностью поглаживают живот Фила, спускаясь вниз. Я замираю, ловя ртом воздух, и сквозь пелену слёз смотрю, как он заносит руку, собираясь внаглую облапать его на моих глазах.       Останавливается в считанных сантиметрах от его члена.       Кривит губы.       Его изящные пальцы брезгливо, один за другим, медленно сгибаются в кулак, так и не коснувшись. Он отдёргивает руку, будто едва не вляпался в кучу дерьма, и переводит свой взгляд на меня.              — Хотя нет, — с его губ срывается пренебрежительный смешок, и он разворачивается ко мне всем телом. — Какая скука. Мальчишка пресный.              Походит ближе и его ботинок с силой упирается мне в грудь, толкая назад. Падаю на локти, а он наклоняется и вкрадчиво шепчет:              — Ты намного интереснее, и брать тебя приятнее. Твоя гниль мне как-то ближе. Веселее ломать того, кто сам этого хочет. Понимаешь, о чём я?              Он убирает ботинок с моей груди, выпрямляется и холодно бросает:              — Встал. Живо.              Покорно поднимаюсь. Ноги болят, колени подкашиваются. Застываю перед Калебом, безвольно опустив руки вдоль туловища. Мыслей нет. Чувств нет. Мне уже до такой степени насрать на боль, на страх и на всё, что происходит в этой грёбаной церкви, что я готов остаться безвольным существом. Глаза смотрят в одну точку, на воротник Калеба.       Он подходит ко мне вплотную, одной рукой жёстко фиксирует моё бедро, а пальцами другой расстёгивает пояс и пуговицы. Джинсы с бельём слетают к лодыжкам. Стою бревном.              — Прижмись к нему, — рычит он мне в затылок.              Послушно подаюсь вперёд и наваливаюсь грудью на Фила. Мои руки по-прежнему безвольно свисают по бокам. Голова падает к сочащейся ране. Утыкаюсь в своего праведного мальчика, как в подушку, и закрываю глаза, забываясь в пустоте.              В мою задницу проникают пальцы. Терпеливо морщусь. Спасибо, позаботился, блять. Настоящий джентльмен в погонах, прямо сервис бизнес-класса в адском пекле. Может, тебе ещё чаевые оставить за обходительность? Сейчас покрутишь там своими холёными пальчиками, удовлетворишь своё эго, поймёшь, что я окончательно превратился в бревно, и отвалишь. Тебе же нужна реакция, верно? Нужен мой страх, мои крики, а если я притворюсь мёртвым трупом, то этот ебучий аттракцион быстро заглохнет и...              ЁБАНЫЙ В РОТ.              Из глотки вырывается крик, и острая боль прошивает меня до самой макушки. Пытаюсь податься вперёд, но Калеб мёртвой хваткой вцепляется в мои бёдра, удерживая меня на месте и заставляя принимать каждый эгоистичный толчок.              — А вот и реакция, —довольно мурчит он.              Зажмуриваюсь, пытаясь скрыться в темноте собственного подсознания.              — Открой глаза! — рявкает Калеб.              Его пальцы зарываются в мои волосы, оттягивая голову назад:              — Смотри на своего святошу! — орёт он, ускоряя темп. — Смотри ему в лицо! Не смей закрывать глаза!              Открываю и смотрю в искажённое мукой лицо Фила. Вижу каждую его слезу, слышу каждый прерывистый хрип, пока Калеб сзади хладнокровно вбивает меня в его тело.       Он притормаживает, замирает, хрипло дыша мне в затылок, но я чувствую, как его аж трясёт блять от неуёмной ярости. Этому ублюдку катастрофически мало того, что он растоптал меня.              — В следующий раз будешь думать головой, — злостно говорит он. — Играть со мной вздумал? Подумал подчинить себе? Ты забыл, в чьих руках поводок.              Он разворачивает мою голову в сторону нефа, где обычно сидят прихожане.              — Гляди, — шипит он мне в ухо. — Поздоровайся со своими зрителями. Они пришли посмотреть на твоё послушание.              Пытаюсь сфокусировать взгляд и вижу на деревянных скамьях очертания десятки силуэтов. У них нет лиц, но я замечаю разорванные в беззвучном хохоте рты. Среди них сидит Риверс с перерезанной шеей и Джереми с размозжённой головой. Все они подаются вперёд, жадно впиваясь взглядом в то, как высший демон натягивает меня на свой член у подножия святыни.              — Ну же, Алекс, где твое гостеприимство? — Калеб делает резкий толчок, выбивая из меня сиплый стон, направленный в темноту зала. — Они проделали долгий путь из самой бездны, чтобы увидеть, как ломается моя любимая сука. Покажи им, как глубоко ты можешь принимать своего хозяина. Мы все ревнивы…              Он наматывает мои волосы на кулак ещё плотнее, фиксируя голову так, чтобы я не мог отвернуться от этой жуткой толпы, и срывается в запредельно жёсткий темп.              — …они хотят знать, — чеканит он, — почему ты, а не они.              Деревянная балка скрипит от каждого удара, кровь Фила пачкает мои плечи, а твари на скамьях начинают бешено аплодировать, подвывая в такт хору.       Мне плевать на бесов, плевать на Калеба, но Фил... Он не должен быть здесь. Ему здесь не место.              — Калеб... — хриплю я, с трудом ворочая окровавленным языком. — Калеб, умоляю тебя... убери его. Пожалуйста, убери Фила. Пусть он этого не видит. Сделай со мной что угодно... убей, сними шкуру... только убери его отсюда!              Он тормозит и его довольный смешок утопает в моих волосах. Очевидно, подобная мольба ласкает его слух, его эго хозяина упивается моим поражением.              — Что? — вкрадчиво переспрашивает он, и его член внутри меня делает медленный разворот. — Не расслышал, Алекс. Если хочешь милости – проси как подобает.              Он одним рывком выдёргивает себя из меня, швыряет спиной на алтарь, а затем за волосы стаскивает на пол. Падаю на колени. Калеб возвышается надо мной скалой, его расстёгнутая рубашка распахнута, на члене блестит смазка вперемешку с кровью.              — Умоляй нормально, — строго приказывает он.              Если я сейчас не скормлю этому ублюдку его дозу превосходства, он продолжит кромсать Фила. Нужно заткнуться, отдать ему то, чего он хочет – моё поражение без торгов.       Подползаю ближе, волоча по плитам затёкшие ноги, и останавливаюсь прямо у его ботинков. Медленно поднимаю голову. Смотрю ему в глаза:              — Ты выиграл. Я не буду больше брыкаться. Мне не нужен этот договор, не нужны условия. Забирай всё.              Остатки гордости догорают. Протягиваю руку вперёд, поглаживаю его бедра и затем обхватываю его член и, размазывая смазку, продолжаю:              — Трахай меня, как хочешь. Сколько хочешь. Ломай, снимай шкуру, делай из меня что угодно перед своими бесами – мне насрать. Я ни слова не скажу. Только убери отсюда Фила. Зачем тебе он, если я готов жрать всё, что ты прикажешь? Накажи меня за дерзость. Прямо сейчас. Я твой, Калеб. Делай свою работу. Но Филу это видеть не надо.              Он опускает взгляд на мою руку, сжимающую его член, затем переводит его на моё испачканное лицо. Его грудь высоко вздымается, губы расползаются в наглую ухмылку.              — Я избавлю твоего святошу от этого зрелища, — говорит он, опуская ладонь мне на макушку и поглаживая взъерошенные волосы. — Он больше ничего не увидит.              Я с надеждой поворачиваю голову и тут же цепенею от ещё более изощрённого ужаса. Да, он выполняет общение, но с обманом.       Страдающее тело Фила вмиг теряет свой остаточный цвет. Кожа обтягивает рёбра, покрываясь трупной зеленью и синевой. Глаза высыхают, превращаясь в две подёрнутые гнилостной плёнкой луковицы. Челюсть мертвеца безвольно отвисает вниз, испуская удушливый запах разложения.              — Ну вот, — довольно резюмирует Калеб, устраиваясь сзади меня. — Теперь ему плевать, что здесь происходит и он ничего не видит. А теперь – принимай плату за свои уёбищные мысли.              Он вгоняет в меня член с карающей жестокостью, вколачивая меня в алтарь и упираясь руками в мои лопатки, лишь бы я сильнее прогнулся. Я счастлив хотя бы потому, что он не подтащил меня к гниющим останкам Фила и не стал вколачивать в них.       Каждый толчок вдалбливает в меня осознание: я раб. Он мстит мне совсем не за Фила. Его оскорбило то, что я посмел возомнить себя равным ему, будто подумал, что смогу натянуть поводок на шею высшей твари.              Кричу, сходя с ума от боли и грязного экстаза, прогоняя в голове лекцию Фила. Он много наговорил, очень много, что же он говорил…              С очередным ударом бедра Калеба упираюсь ладонями в попытке не рухнуть головой вниз. С трудом поворачиваю её и сплёвываю набежавшую слюну.              — Погоди-ка... — хриплю с надрывным смешком, дёргаясь под его тушей в такт толчкам. — Т-ты... ты же упиваешься этим, да? Хочешь, чтобы я с-скулил? Молил и н-называл х-хозяином?              Калеб замедляет темп. Заламывает мне руки, подтягивает на себя и шипит:              — Пасть закрой.              — Не-не, — начинаю смеяться, пытаясь вырваться и отползти от него. Как ни странно, но он позволяет.              Плюхаюсь на задницу и тут же, шикнув, подрываюсь. Болит, сука. Пересаживаюсь на колени, подрагивая от острых вспышек.              — Я ползаю перед тобой, потому что этого хочешь ты.              Я ещё не проиграл.       Облизываю губы, с трудом удерживая довольную ухмылку. Поднимаю на него глаза.              — Ты держишь поводок, ты можешь ломать мои кости, но ты всё ещё не имеешь надо мной настоящей власти! Мой разум ты не купил. Моё подчинение – фальшивка. Я покоряюсь тебе недобровольно, слышишь, тварь?! Ты никогда не получишь мою преданность просто так!              В церкви повисает тишина. Хор исчезает. Бесы убегают, будто чем-то очень-очень напуганные – разбивают окна, толкают друг друга, ломятся в двери.       Калеб расплывается в ответной улыбке и на его лице проступает садистское восхищение. Мой бунт для него – самое изысканное развлечение.              — Какая гордая, непокорная сучка, — с удовольствием растягивает он. — Будь по-твоему, малыш. Я только за.              Он вальяжно подходит ко мне, опускается на корточки, и чернота его глаз отступает, сменяясь привычной синевой. Рука тянется к моему лицу, но в сантиметре замирает.              — Закрой глаза, Алекс, — ласково советует он. — Так будет легче.              Подчиняюсь…       Снова.              Его пальцы касаются моего лба по центру, и я ощущаю толчок. Меня будто переворачивает раз десять, эдакое плавненькое сальто в невесомости, пока затылок не врезается в нечто слишком мягкое для церковных плит.              Резко открываю глаза и делаю судорожный вдох носом.       Мой потолок. Мои стены. Моя кровать. Простынь промокла от пота. Сердце колотится, как сумасшедшее.       Руки начинают лихорадочно ощупывать тело. Ничего не болит… Хватаюсь за лицо – нос цел. Оттопыриваю пальцы – ни следа крови. Тянусь к шее – ошейника нет.       Подрываюсь с места и вижу Калеба, сидящего на краю моего стола.              — На первый раз я прощаю тебя, — буднично говорит он, безразлично застёгивая пуговицу рубашки на запястье. — Считай это дружеским предупреждением, Алекс. В следующий раз всё то же самое я проверну по-настоящему, и вот тогда у тебя точно будет разорванная задница.              Он переводит взгляд на меня.              — Даю тебе десять минут. Приводи себя в порядок и вылазь на улицу.