Ave, Хозяин!

      Зажмуриваюсь и тяжело, с придыханием, сглатываю.       Наконец-то свалил. Передышка на пару минут. Меня выворачивает наизнанку. Твою ж мать, сколько дерьма я ему там наговорил. Не уверен, что в реальной жизни смог бы выполнить хоть один пункт из того, который озвучил. Разве что помалкивать. Но ведь в тот момент другой реальности для меня не существовало, неужели я действительно был готов настолько слепо отдаться ему?..              Пальцы сжимают простынь. Я всё ещё чувствую себя потерянным. Такое ощущение, что открою глаза и снова окажусь в той ебучей церкви.       Помню, когда был совсем малым, меня бабуля как-то притащила в свою сельскую церквушку, а там какая-то сумасшедшая заставляла пацана моего возраста стоять на коленях и молиться, приговаривая: «Молись, чтобы Господь простил тебя за то, какой ты есть». А мне семь лет, ебать! Я не понимаю, почему Господь должен прощать мою погодку, почему эти бабки видят во всём бесовское отродье и почему священник их «чистит». Они ещё головами об пол бились, склоняясь в мольбе, а я стоял и думал: етить твою мать, это ж как согрешить надо было?       Ненавижу церкви. Не-на-ви-жу. Особенно теперь. Как мне, блять, приходить с родителями на службу и делать вид, что моё разгулявшееся воображение не видит распятого Фила? Бля-я, а Филу-то теперь в глаза как смотреть?..              Пу-пу-пу-у-у….       Так, Алекс, соберись. Давай, взял руки в ноги, успокоился и встал.              Открываю глаза. Взгляд падает на телефон около подушки. Хочется написать Филу, спросить, как он там, извиниться… Да хрен там. Если Калеб смекнёт, что я и сейчас переживаю за своего святошу, реально пришпилит его к кресту.       Твою ж мать, как я так вляпаться умудрился?..              Надо в ванную. Смыть с себя пот, привести рожу в приемлемый вид.       Встаю. Колени подозрительно подгибаются, будто я неделю не спал и не ел. Хватаюсь за спинку стула и жду, пока в глазах перестанет плыть. Это чё, отходняки от дьявольского видения? А можно не надо?..              Поглядываю на дверь. Не хочу выходить. Хочу забиться под одеяло и сидеть там до скончания веков. Но если не выйду – Калеб снова придёт сам. А у него приходы, блять, всегда заканчиваются синяками. Ебал я такие приходы. Точнее, они меня…              Фу, нет, не хочу в ванную. Сил вообще нет. Надо хотя бы переодеться.       Иду к шкафу, открываю дверцу, перебираю стопки футболок. А нахрена мне наряжаться? Чтобы Калеб оценил мой выбор гардероба? Да плевать. Пусть видит, что он со мной делает, пусть видит, как меня выворачивает от одного его имени, пусть видит, что он все силы из меня высасывает.              Телефон на кровати издаёт звук уведомления, и я моментально срываюсь к нему.       Ах, да, беседа группы. Какой-то дебил кидает мемы про сессию. Не рановато? Смотрю на время. Пять минут ещё точно есть.       Так, надо выйти. Просто выйти. Сделать шаг за дверь. Сказать ему, что я всё понял, что я буду послушным мальчиком и прочее дерьмо. В жопу гордость, сегодня она обошлась мне слишком дорого.              Вдох. Выдох.       ...и мы опять играем в любимых.       Ладно, давай, Алекс, ты справишься.              Прохожу мимо гостиной и замечаю, что дома нет ни Цезаря, ни дяди Ноа. Вываливаюсь на крыльцо, так и не переодевшись. У леса копошится десяток бесов, которые драли глотки в церкви. Стоило только выйти, как они синхронно шарахнулись в кусты.              — Эй, вы куда, клоуны? — бросаю, обнимая себя за плечи.              Прохладно.              У столба веранды стоит Калеб. Он неспешно курит сигарету, смотрит на убегающую свору, потом на помятого, полураздетого меня, и цокает языком.              — Тупорылое создание, — роняет он, не пытаясь скрыть презрение. — Ты вообще соображаешь, в чём вышел? Заморозки ведь, еблан. Ты только на поправку идти начал, не хватало ещё тебя с воспалением лёгких выхаживать.              Он подходит, а я на автомате отступаю назад, вжимаясь спиной в дверь. Его физиономия расплывается в довольной улыбочке. Смекает, тварь, что я готов сейчас отдать что угодно, лишь бы он не сделал больно.              — Что угодно, говоришь? — томно растягивает он.              Сглатываю.       Душа не в счёт.       Калеб смеётся, а потом стягивает с себя пиджак и накидывает мне на плечи:              — Если бы не боялся, что сам приду, так и сидел бы в углу, жуя конспекты.              — Пошёл ты, — тихо бурчу я.              Он с довольным прищуром затягивается дымом и пускает его мне в лицо:              — С твоим говнохарактером ты бы мне зубы заговаривал ещё час, если бы не был так напуган. Мне нравится твой страх, Алекс. Он тебе идёт гораздо больше, чем дерзость.              Он лениво поправляет пиджак у меня на плече, сжимая сигарету зубами, и ворчит:              — Ты сам сделаешь вид, что у нас свидание, или мне тебя за шкирку волочь?              — Сам, — отвечаю вполголоса и безвольно топаю вперёд.              Калеб идёт рядом. Стараюсь попадать в ритм его шага. Выгляжу, небось, максимально нелепо – помятый, в высыхающей от пота футболке, закутанный в полицейскую форму. Мечта демона.              Калеб скучающе зевает, выкидывает окурок и бросает на меня косой взгляд:              — А говорил, что никуда со мной не пойдёшь. Надо почаще устраивать профилактические мероприятия, у тебя тогда сразу мозги на место встают и гонор куда-то испаряется.              Он резко выкидывает руку и обхватывает меня за шею. Я испуганно вжимаюсь в плечи, пытаясь не дёрнуться, но он притягивает меня к себе.              — Мы куда вообще идём? — приглушённо спрашиваю, как только сворачиваем с тропинки в чащу. — В лес что ли? Зачем?              — У тебя есть предложение получше, где можно выгулять пса?              Он посмеивается себе под нос и сильнее прижимает меня за шею.              — Вот нахер ты меня разозлил, Алекс? — спрашивает он. — Всё ведь было так хорошо. Нет же, блять, надо было подосрать.              Он останавливается, разворачивает меня к себе и отеческим жестом ерошит мои волосы.              — Давай, не дуйся на меня, — его «ласка» после всего пережитого ощущается как насмешка. — Это всего лишь урок. Ты же смышлёный парень, должен понимать: когда я злюсь, твоя «святая» жизнь превращается в очень короткий и очень неприятный аттракцион. Так что давай, улыбнись. Или мне снова устроить тебе сеанс с гвоздями?              У меня сердце в пятки падает. Отскакиваю от него с такой придурковатостью, что аж пиджак с плеч сползает, а этот падонок заливается смехом.              — Да ладно, ладно, не кипятись, — он делает шаг ко мне, сокращая дистанцию, и я снова замираю, как дичь перед дулом ружья.              Он с уставшим вздохом поправляет на мне пиджак, а потом унизительно хлопает по щеке:              — Расслабься. Ведёшь себя так, будто тебя распяли, а не Фила.              — Это было ужасно, — отвечаю вполголоса.              — Благодарю за комплимент. Старался.              Он снова обхватывает меня за шею и вынуждает идти рядом с ним в сторону лесной чащи, попутно читая нотации о моём поведении. Распекает меня за каждый шаг, за каждую попытку дёрнуться и за гонор, который он считает моей главной болезнью. Слушаю, не вставляя ни слова и стараясь дышать через раз, пока он не меняет тон.              — Твоему святоше, — говорит он, — лишнее волнение ни к чему.              — В каком смысле?..              — Что я непонятного сказал, Алекс? В самом прямом, тупица. Ты его слишком сильно разволновал своей внезапной, корявой лаской. Своими грязными фантазиями о пуговицах на рясах. Своими лапищами, которые ты так резво запихал ему в штаны              Я бы повт…       Блять. Перестать думать.              Калеб наклоняет голову, соприкасаясь своей щекой с моей макушкой, и продолжает:              — Знаешь, как бешено лупит сердце, когда тебя неожиданно начинает трахать губами тот, о ком ты тайно пускал сопли по ночам? Очень быстро, Алекс, и очень-очень сильно. Иногда, пожалуй, слишком сильно для неокрепшего организма.              Я останавливаюсь. Смотрю на него, пытаясь разглядеть хоть что-то за демонической невозмутимостью. Он глядит на меня:              — Не напрягай извилины, всё равно перегорят. Просто заруби себе на носу: Филиппу вредно волноваться. Физически вредно. А ты устроил ему такой гормональный шторм, что, можно сказать, я зашёл в комнату как ангел-спаситель. Спас твоего мальчика от банального сердечного приступа прямо под тобой. Представляешь, какой был бы конфуз?              Он посмеивается под нос, отпускает мою шею и дальше шагает в гущу леса.              — Ты что-то знаешь, — бросаю ему в спину. — Ты опять что-то знаешь и не договариваешь!              Калеб чуть замедляет шаг.              — Я много чего знаю, Алекс. Это моя работа, — он бросает это через плечо, и в его голосе слышится насмешка. — Но тебе не обязательно знать всё.              Он оборачивается, и я вижу, как хищно блестят его глаза.              — Чего встал? Идём.              Срываюсь с места и быстро догоняю его. Ухмылка Калеба никак не сползает с рожи. Его тешит моё смятение и суетливость, наслаждается, тварь, моими попытками удержаться наплаву в его присутствии. Бесит, как медленно он шагает, с праздным любопытством разглядывая кроны деревьев, будто мы на вечернем променаде.              — Хороший городок, — говорит он, вдыхая свежий воздух. — Тихий. Гнилой до самого основания. Мои псы здесь десятилетиями кормятся. Люди молятся, каются, а на утро снова берутся за старое. Обожаю местных жителей! О-бо-жа-ю!              Ты чё, копируешь мой стиль?!       Он снова, блять, посмеивается.              — Мне нравится, что ваша полиция все исчезновения списывает на «неудачные походы».              — Получают зарплату за протёртые жопами стулья, — отвечаю.              — Я так и выразился.              — Нет, не так.              Он резко останавливается, вынуждая меня врезаться в его спину, медленно разворачивается и только сейчас до меня доходит, что он как бы ни хрена себе насколько повыше и массивнее, хотя и у меня рост ничего себе. Любят шутить про погоду наверху.              — Ты придираешься к словам, — он делает шаг вперёд, вынуждая меня попятиться, пока лопатки не упираются в кору сосны. — Суть ведь не меняется. Что полиция, что местные – все они соучастники преступлений. Кормят моих псов своим молчанием.              Он протягивает руку и кончиками пальцев невесомо проводит по моей щеке, опускаясь к подбородку.              — У тебя пульс зашкаливает, — шепчет он с откровенным восторгом. — Боишься?              — Не боюсь, — нагло вру, перехватывая его запястье и убирая от своего лица. — Ты переоцениваешь аппетиты своей своры. Смотри, как бы несварение желудка не случилось, у тебя в том числе.              Он недоумённо моргает, а затем снова звонко смеётся.              — Какой ты сегодня потешный, — говорит, качая головой, а затем наклоняется и мурлычет мне в губы: — Но я ведь здесь вовсе не ради того, чтобы ужинать. Я здесь, чтобы проверить, достаточно ли у тебя аппетита, чтобы поужинать со мной.              Он делает паузу, наслаждаясь тем, как я взволнованно вдыхаю воздух, и тише добавляет:              — Ну же, не делай вид, что тебе неприятна моя компания. Меня раздражает то, что мы оба знаем: в этом лесу единственный хищник – это я. Но ты... ты чертовски упорно пытаешься меня укусить. Зачем, Алекс, зачем?..              Его глаза сканируют моё лицо, препарируя заживо и выжидая момент, когда мой страх перейдёт в панику. Пальцы нагло касаются моего подбородка, сильнее сжимают челюсть, и я сглатываю, растерянно вглядываясь в его глаза.              — Интересно, — шепчет он, — каким ты будешь, когда твоя смелость закончится?              — Проблемным, — отвечаю тем же шёпотом. — Тебе ведь нравится моя спесь, а когда её не станет – буду тихим и покорным. Тогда тебе придётся либо прикончить меня, либо тратить силы на то, чтобы поддерживать мой труп в рабочем состоянии.              Калеб хмыкает, хмурится, берёт меня за руку и тащит за собой:              — Не думаю, что ты превратишься в проблему такую же заносчивую, как Феофан. Этот старик верит в свою чушь настолько искренне, что это начинает мешать. Он уже давно чует, что в городке нечисто, и я боюсь, как бы он по своей «праведности» не натворил какой-нибудь лишней херни, которую потом придётся разгребать.              Покорно плетусь рядом, ведомый им, и ворчу:              — Ты же всё знаешь наперёд, видишь сценарий каждого в этом городе. Почему бы просто не убрать его, раз он такой «неудобный»?              Он снова смеётся.              — Я же говорю – ты сегодня потешный. Тебя хлебом не корми, дай только прикончить кого-нибудь. Мыслишь, как дилетант. Если я уберу его сейчас, он станет мучеником, а это куда большая головная боль. Мне нужно, чтобы его вера пошатнулась, и потому я не хочу, чтобы ты трогал Филиппа раньше времени.              — Какое вообще отношение Фил имеет к твоим разборкам с попом?              — Да так… — он красноречиво ухмыляется. — И, кстати, я не вижу будущее. Оно переменно. Я вижу вероятности.              Он указывает пальцем на торчащий из-под земли сучок:              — Сейчас ты споткнёшься, потому что завтыкал на меня.              Нога цепляется за сучок, я лечу вперёд, но Калеб ловит меня, обхватывая за талию. Оказываюсь прижатым к его груди…       Он склоняется к моим губам и шепчет:              — Знаю, что если я тебя сейчас поцелую – ты зажмёшься от ужаса, но всё равно ответишь. Но если в этот же самый миг в твоей вечно беспокойной башке всплывёт какая-нибудь левая мысль, а их у людей тысячи, будущее переменится. Даже мне приходится подделывать события, чтобы всё шло по моему сценарию.              Он делает паузу, его пальцы на моей талии сжимаются сильнее.              — Истинно верующие – заноза в заднице, — говорит он с неприкрытым раздражением. — В их головы нельзя просто так залезть, как в твою. Они защищены своей верой, как бронёй. Я не могу выковырять из них мысли, пока они не дадут слабину. И поэтому твой святоша...              Он переводит взгляд на мои губы и снова хмурится. Сглатывает.              — ...твой святоша в данный момент мне очень мешает, Алекс. Так что скажи мне, почему я должен позволить ему жить?              — Не трогай его, — хриплю я. — Он к тебе вообще никакого отношения не имеет.              — Имеет. С того самого момента, как ты впустил его в свои мысли. Ты понимаешь, почему я завёл этот разговор? Почему трачу время на твоё нытьё о святоше?              — Хочешь через меня понять, что происходит в его голове?              — Не совсем, — он морщится и отступает на шаг назад. — Ты бестолочь, но не глупый. Ты же и сам чувствуешь, что он слишком хрупкий для этого мира и твоих рук.              Жмурюсь, мотая головой, и отчаянно, едва ли не плача, признаюсь:              — Я ничего не понимаю, Калеб. Не понимаю, что ты имеешь ввиду, не понимаю, зачем говоришь о нём и не понимаю, чего хочешь от меня.              — Я говорю о том, что у каждого человека есть предел прочности, и у твоего Филиппа, скажем так, он короче, чем у остальных. Ни ты, ни я не заинтересованы в том, чтоб мальчишка сейчас сдулся, поэтому будь прилежным мальчиком, пожалуйста, не усложняй мне работу.              Он разворачивается и продолжает путь. Иду за ним, кутаясь в его пиджак.              — Ты просто пугаешь меня, — бросаю ему в спину. — Ты хочешь, чтобы я думал, что от тебя зависит его жизнь.              Калеб замедляет шаг, дожидается, пока я поравняюсь с ним, и косится на меня.              — Я могу пугать тебя, но никогда не лгу, — говорит он. — Разве что не всегда говорю всю правду сразу. Но поверь, если Фил когда-нибудь упадёт, именно ты будешь тем, кто подставит ему плечо. Или тем, кто будет смотреть, как он угасает, ничего не сумев сделать. Выбор за тобой.              Он издевательски подмигивает мне и вновь ускоряет шаг.       Мы углубляемся в лес. Деревья смыкаются над нами, тропа становится уже.              — Это… — неуверенно подаю голос. — Раз уж мы гуляем, спросить можно?..              — Валяй.              — Почему ты ничего не сказал про Джереми? Ты же знал, что он слабоумный, и знал, что он не педофил. Знал, что он свидетель по делу Норы. Знал – и ничего не сказал. Ты дал мне убить его.              — А ты разве спрашивал меня? Разве пришёл ко мне и попросил: «Калеб, расскажи, кто он такой»? Ты попросил у меня совета? Ты вообще дал мне понять, что тебе интересно моё мнение?              — Но ведь ты...              — Нет, — жёстко перебивает он. — Ты ничего не спрашивал. Ты сам составил своё досье. Ты сам поверил форумным сплетням. Ты сам увидел то, что хотел увидеть. Ты сам побежал в парк, как невоспитанная свинья, и полез в драку, даже не разобравшись. А теперь ты обвиняешь меня в том, что я не предупредил тебя? Мне было интересно, как далеко ты зайдёшь, и ты не разочаровал.              — Ты должен был сказать! Ты знал, что он невиновен! Знал, что он мог привести меня к убийце!              — Знал, — соглашается Калеб. — И что? Ты убил его. Ты, не я. Ты был так уверен в своей правоте, так горд своей местью, что тебе даже в голову не пришло остановиться и подумать: а вдруг я ошибаюсь?              Молчу, сверля его осуждающим взглядом.              — Твоё хвалёное досье было несовершенным куском дерьма, — продолжает он, загибая палец. — Твои источники – сточной канавой. — второй палец. — Твоя способность анализировать – на уровне дебила. — третий палец. — Ты меньше должен поддаваться на всякую херню и больше спрашивать совета у тех, кто разбирается. Например, у меня.              — У тебя? — истерически смеюсь. — Ты демон, который играет мной! Ты сам подсунул мне иллюзию в парке!              — Я не подсовывал тебе иллюзию, — брезгливо говорит он. — Это сделали мои бесы, и, прошу учесть, без моего ведома. За что они, к слову, уже очень качественно и больно поплатились в застенках Бездны. Но даже без иллюзии ты бы рано или поздно всё равно напал на него, потому что ты хотел этого. Ты хотел кого-нибудь убить. Ты искал повод, и нашёл.              — Неправда.              — Правда, — он недовольно морщится. — Ты убийца, Алекс. И стал ты им задолго до того, как твой кулак с хрустом встретился с носом несчастного дурачка Джереми. Ты стал им, когда впервые принёс мне в жертву ту несчастную белку в лесу. Когда впервые добровольно позвал Тьму и попросил дать тебе силу. Когда высокомерно сказал себе: «Я имею право казнить и миловать». Ты подписал себе приговор в тот самый миг, когда решил, что твоя личная вендетта важнее, чем истина.              — Ты должен был мне…              — Ничего я тебе не должен! — рявкает он. — Ты выстроил в своей башке удобную тебе картинку и увидел в Джереми ровно то, что так страстно хотел увидеть! Ты полетел в тот парк, обуянный жаждой крови, и сразу полез в драку, даже не удосужившись включить мозги и разобраться! А теперь ты стоишь тут, передо мной, и скулишь, обвиняя меня в том, что я не вытер тебе сопли и не предупредил?              Останавливаюсь.              — Ты сам виноват, — говорит Калеб, не обращая на меня внимания. — Не я. Ты. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет.              Смотрю ему в спину:              — Постой.              Он останавливается. Не оборачивается.              — Если я сам во всём виноват, если я такой безнадёжный тупица, зачем ты помогаешь мне?              — Ты сам ответил – потому что ты безнадёжный тупица, — он совсем немного поворачивает голову в мою сторону. — И потому что ты мой, даже когда эпически косячишь и беспросветно тупишь. Ты – моя собственность, Алекс, и я не позволю абсолютно никому – ни тупорылой полиции, ни своим бесам, ни твоему слащавому святоше – забрать тебя у меня. Ты. Принадлежишь. Мне.              Он выдерживает театральную паузу, давая мне прочувствовать глубину моей безысходности, а затем насмешливо хмыкает:              — И, кроме того, ты так уморительно злишься. А я очень люблю, когда ты на взводе.              Он идёт дальше, а я стою, как вкопанный, и думаю – это я его выбрал или он меня?              — Открывай глаза, спящая красавица, — выкрикивает он, не сбавляя шага. — Ты настолько увлечён свой яростью, что в упор не замечаешь подсказок, которые я тебе буквально под нос сую.              — Какие подсказки?! — кричу в ответ и догоняю его. — Ты мне ничего не показываешь! Таскаешь за шкирку по всему городу и заставляешь свою свору охотиться на меня!              — Вспоминай. Я дважды приказывал тебе искать, а ты наткнулся на кейс своей сестрёнки только когда грохнул Джереми, придурок. Что же подумал твой гениальный мозг в этот момент? «О, надо же, откуда здесь вещь Норы?». На этом твоя мыслительная деятельность благополучно скончалась. Ты не задал себе элементарный вопрос: а какого, собственно, хера кейс Норы валяется у мусорных баков рядом с домом Джереми? Ты не подумал: а что, если твоя сестра знала его? Что, если они общались? Что, если она сама ему этот кейс и подарила?              Хмурюсь:              — Она не называла имени, когда сказала, что передарила мой подарок.              — А ты не спросил! — рявкает Калеб, злостно глядя на меня. — Ты вообще никогда ничего не спрашиваешь, Алекс! Ты предпочитаешь додумывать, строить из себя великого детектива. В любом случае, ты поленился связать две ниточки воедино. Ты не захотел их связывать, потому что тогда этот несчастный дурачок перестал бы вписываться в твою идеальную картину виновного!              Опускаю голову, тупо уставившись в припорошенную снегом землю. Моя маленькая сестра знала этого замкнутого, пускающего слюни парня?..              — Он хранил его, — добивая меня морально, продолжает Калеб. — Этот несчастный придурок не умел рисовать, у него пальцы не слушались, но при этом он хранил подарок твоей сестры, потому что она не смеялась над ним, а дружила. Он хранил подарок от девочки, убийцу которого встретил в лесу, и ты держал в руках неопровержимое доказательство его невиновности, крутил в руках и ни хрена не понял.              Я до боли зажмуриваюсь, старательно прогоняя из головы этот ебучий кейс с наклейками, который Нора обклеивала вечером, сидя на полу моей комнаты. Она хвасталась каждой наклейкой, просила заценить.              — Ты не виноват в том, что он родился слабоумным, — говорит Калеб.              Мне настолько паршиво, что я не хочу продолжать эту прогулку. Калеб тоже тормозит. Кладёт ладонь мне на голову и треплет макушку:              — Но ты виноват в том, что абсолютно слеп к тому, что лежит прямо перед твоим носом.              Поднимаю голову, преодолевая сопротивление его руки и вижу, что он смотрит на меня без своей привычной глумливой улыбки.              — Зачем? — сорванным шёпотом спрашиваю, глядя в его глаза. — Зачем ты вообще подсказываешь, если изначально знаешь, что я облажаюсь?              — Потому что мне безумно интересно, проявишь ли ты хоть каплю человеческого разума.              Он убирает руку и уверенным шагом идёт дальше по петляющей тропинке.       Я не двигаюсь. В моём котелке варится пресная каша – Нора любила Джереми? Как они вообще познакомились? Почему она никогда мне не рассказывала про него?       Хруст шагов Калеба впереди прекращается. Он замирает метрах в пяти от меня:              — Ну? Лимит скорби исчерпан, шевели батонами. Я не намерен караулить тебя тут до рассвета. Мои бесы, знаешь ли, очень любят охотиться в темноте.              — Я хочу спросить.              — Ого-о, — насмешливо-восторженно протягивает он и поворачивается ко мне.              На его безупречном лице расцветает гротескное удивление.              — Святые угодники, великий и независимый вершитель самосуда снизошёл до того, чтобы открыть рот и спросить совета? Я прямо теряюсь. Мне встать на колени, чтобы зафиксировать этот исторический момент?              Проглатываю его издёвку и повторяю:              — Если я такой безнадёжный, тупорылый дебил, каким ты меня расписываешь, если я такая невоспитанная свинья, просто перестань, блять, со мной возиться. Зачем ты это продолжаешь, зачем смешиваешь меня с дерьмом?!              Улыбка медленно сползает с его губ. Он поджимает их, отводя взгляд в сторону, недовольно цокает, словно сам себе, а потом со вздохом возвращает взгляд на меня, протягивает руки и ладонями подзывает к себе.       Подхожу.       Он хватает меня в охапку, прижимает к себе, кладёт голову на мою макушку и снова вздыхает. Обиженно утыкаюсь носом ему в грудь. Руки безвольно свисают вдоль тела.              — За несколько тысяч лет через меня прошла уйма человеческого мусора, — говорит он. — Ко мне приползали те, кого вы раболепно вписываете в свои учебники истории. Тот же Бонапарт… Наполеон, если вдруг ты и сейчас протупишь, — чувствую, как он лыбится. — Ты бы видел этого корсиканского коротышку, когда он умолял меня дать ему власть над Европой, ведомый своей маниакальной жаждой мести всему миру. Или взять безумного Калигулу. Они все мнили себя великими стратегами и титанами воли, и все они были умопомрачительно предсказуемы.              Я терпеливо молчу, и он замолкает. Зарывается носом в мои волосы, трётся щекой, прижимает к себе. Мои руки неуверенно приподнимаются. Колеблясь, несмело обнимаю его в ответ.              — Сначала они до дрожи в коленях боялись меня, — вполголоса продолжает Калеб. — Заглядывали в рот и пресмыкались, но потом, получив крупицу силы, внезапно воображали, будто поймали Бога за бороду и теперь могут подчинить высшего демона своей воле. Скука смертная. А потом появился ты.              — Но ведь я тоже этого хотел… хочу.              — Ты… — он как-то нервно сглатывает. Не решаюсь посмотреть на него. — Ты интересуешься этим немного в другом контексте, Алекс. Ты, маленький, проблемный мальчишка с больными наклонностями и кучей комплексов, умудряешься устраивать мне такие эмоциональные качели, каких я не испытывал со времён падения Люцифера. В один момент ты скулишь подо мной, готовый отдаться без остатка, а в другой – думаешь, как бы перегрызть мне глотку, зная, что я могу тебя стереть в порошок щелчком пальцев.              Он выдыхает в мою макушку и меня мурашки от щекотки пробирают.              — Ты совсем не логичен, устраиваешь мне такую дикую, американскую горку из противоречивых ощущений, что у меня, высшего демона, кружится голова. Мне это нравится. Ты заставляешь меня чувствовать себя более приближённым к вашему миру.              Он хлопает меня по спине и отступает назад, выпуская из объятий.              — Так что да, Алекс. Ты тупой, неотёсанный дебил с дефицитом внимания и отвратительной дедукцией. Но ты мой дебил. Уникальный экземпляр в моей скучной коллекции. А теперь, раз уж мы так душевно поговорили и расставили все точки над «ё»... — он шутливо крутанул пальцем в воздухе, разворачиваясь к тропе. — Шагом марш за мной. И упаси тебя Сатана отстать ещё хоть раз – я передумаю и всё-таки осуществлю твои эротические кошмары прямо в этом лесу.              — Ну и осуществи, — бурчу, глядя на него исподлобья.              Он замирает, а затем искренне хохочет, закинув голову к небу.              — Ну вот, — отсмеявшись, говорит он с торжествующим блеском в глазах. — Об этом я, блять, и говорю!              — Или я осуществлю это с Филом, — добавляю ледяным тоном.              Улыбка Калеба мгновенно слетает, но теперь лыбу давлю я. И меня даже пуще распирает, когда он начинает орать:              — Перестань. Ты. Уже. Трогать. Этого. Ёбаного. Святошу! Сколько мне, блять, ещё раз нужно повторить это твоей пустой черепушке?! Что мне, сука, ещё сделать, чтобы ты раз и навсегда отпустил его?! Мне что, реально натравить на него и на всю его святую семейку свою свору, чтобы они пустили их на фарш прямо на алтаре?! Ты этого хочешь, Алекс?!              Его холёные ноздри гневно раздуваются, а я едва сдерживаю смех. Приятно, когда он ревнует и бесоёбится.       Рванувшись вперёд, вцепляюсь обеими руками в его воротник и со всей дури тащу эту двухметровую тварь на себя, заставляя его согнуться. Впечатываюсь в его губы поцелуем, который совсем не похож на проявление нежности, и его губы, со вкусом сигарет, ошарашенно замирают, прежде чем ответить мне. Он впивается в меня, припечатывает к сосне и его руки накрепко вонзаются мне в поясницу.       Теряю ориентацию в пространстве, земля из-под ног уходит. Воздуха катастрофически не хватает. Такое чувство, что мы готовы выпотрошить друг друга до последней капли. Его язык вторгается в мой рот, вытесняя всякие связные мысли, и мы либо сейчас реально оба задохнёмся от нехватки кислорода, либо разорвём друг друга на части.              Его руки скользят выше, он кусает меня за нижнюю губу, и я со стоном, который едва прорывается сквозь сдавленное горло, подаюсь навстречу, вцепившись в его плечи. Перестаю соображать, кто из нас вообще сейчас дышит, в нашем поцелуй нет ничего святого, только наша общая ненависть и нездоровая зависимость. Чувствую себя добычей, самостоятельно запрыгнувшей в пасть хищнику.              Калеб отстраняется и мы одновременно вдыхаем. Его глаза, находящиеся в считанных сантиметрах от моих, вновь почернели. Зрачки расширились, поглощая радужку. Пальцы всё ещё впиваются в мои бока, не давая отстраниться. Готов поклясться, что я вижу его растерянность.              — Теперь попробуй отойти и сказать мне, что ты всё ещё думаешь о ком-то другом, — хрипит он, прижимаясь лбом к моему лбу. — Если ты произнесёшь чужое имя, когда твои губы влажные от моего поцелуя, я обещаю, что это станет последним звуком, который ты издашь в своей жизни.              Молчу, сбивчиво дыша, глядя в его лишённую синевы бездну. Не могу думать ни о чём, кроме его тела, которое буквально вминает меня в дерево. Его взгляд возвращается к моим губам, а затем медленно скользит вниз, оценивая моё сбивчивое дыхание и позу. На его лице появляется усмешка:              — Тебя не Фил занимает, — мурлычет он. — И я прекрасно знаю, о чём ты сейчас мечтаешь.              Закрываю глаза.       Мне бы хотелось, чтобы он задрал мою футболку, лишь бы вновь ощутить головокружение от его нормальных касаний.       Он властно проводит ладонью по моему боку вниз, задерживаясь на бёдрах.              — Во-первых, — говорит он, — твоя первоклассная задница объективно ещё не зажила после наших прошлых... дисциплинарных процедур. Мне-то, конечно, глубоко плевать, я тварь бесчувственная, но тебя мне всё-таки чисто по-человечески немножко жаль. Загнёшься ведь от болевого шока, а ты мне нужен живым.              Я открываю рот, чтобы выдать ему порцию отборного мата, но он сильнее сжимает пальцы, заставляя меня заткнуться, и выразительно переводит взгляд в сторону глухой чащи.              — А во-вторых, — он заговорщически понижает голос до вкрадчивого шёпота, — твой доблестный дядя Ноа со своим кавалерийским доберманом уже развернулся. Они очень, очень близко, Алекс. И Цезарь летит сюда на всех парах. Так что сворачиваем лавочку.              Он отпускает меня, отступает на шаг, поправляет одежду и как ни в чём не бывало разворачивается к тропе, принимая вид идеального копа при исполнении.              — У тебя тридцать секунд, чтобы привести себя в божеский вид, — бросает он через плечо. — Дядя не должен видеть тебя таким... затисканным.              Стою, как вкопанный, начиная осознавать произошедшее между нами.              — Двадцать пять секунд, — говорит Калеб.              Впопыхах расчёсываю пальцами волосы, вытираю рот тыльной стороной ладони, поправляю футболку, и поглубже запахиваюсь в пиджак Калеба, старательно пряча свой стояк. Слышу раскатистый лай.       Спустя мгновение из-за сосняка вываливается дядя Ноа. Он хрипло дышит, едва удерживая на поводке безумного Цезаря. Доберман рвётся вперёд, безумно скалясь и буксуя лапами по насту. Шерсть стоит дыбом.              — Алекс! — дядя Ноа резко тормозит, удивлённо уставившись на меня и мимолётом кидает взгляд на Калеба. Внимание снова возвращается на меня: — Ты что здесь делаешь? Я думал, ты дома, со своим другом, или спишь без задних ног.              — Да вот, воздухом решил подышать, когда Фила провёл, — выдавливаю, силясь скрыть одышку после нашего с Калебом «разговора».              Дядя Ноа вновь подозрительно косится на него.              — А это ещё кто? — спрашивает он, укорачивая поводок.              — Офицер Калеб, — отзывается тот, вальяжно лишая меня возможности вставить хоть слово. Его голос изменился. Он держит официальный тон копа. — Департамент полиции округа. Мы тут как раз беседовали с вашим племянником по дороге. Рутинные мероприятия.              — Полиция? — дядя Ноа хмурится. — Что-то случилось? Алекс во что-то вляпался?              — Ничего экстраординарного, обычный опрос в рамках патрулирования. В городе и окрестностях в последнее время фиксируется повышенная активность странных элементов. Вы ведь и сами, судя по всему, не просто так с собакой по бурелому бегаете?              — Вы бы отошли на пару шагов, офицер, — хмуро бросает дядя. — Пёс у меня взвинченный, недружелюбный. Чужаков на дух не переносит. Может и цапнуть, я его еле держу.              Калеб переводит взгляд на исходящего пеной Цезаря. Доберман рычит, скалясь, и поводок его едва удерживает.              — Недружелюбный, говорите? — вкрадчиво переспрашивает он, ухмыляясь.              — Очень, — с нажимом подтверждает дядя Ноа. — Я серьёзно, парень, сделай шаг назад.              Калеб делает шаг вперёд. Дядя открывает рот, чтобы рявкнуть на него, но Калеб спокойно опускается на корточки прямо перед разинутой пастью добермана и рык Цезаря превращается в жалкий скулёж. Хвост испуганно поджимается.       Калеб протягивает руку и кладёт ладонь на загривок пса.              — А я люблю недружелюбных псов, — с придыханием заявляет он, почёсывая Цезаря за ухом. — Они, как правило, очень избирательны в хозяевах. Безмерно уважаю их преданность и субординацию.              Бойцовский пёс безропотно позволяет чужаку делать с собой всё что угодно, и дядя Ноа наблюдает за развернувшейся картиной с глупо открытым ртом.              — Ничего себе... — выдыхает он, ошарашенно переводя взгляд с покладистой собаки на копа. — Он никогда... вообще никогда чужих не подпускал. На почтальонов бросается, на соседей рычит как бешеный. А тут...              — Возможно, я для него не совсем чужой, — Калеб поднимается на ноги, небрежно отряхивая колени, а затем с таким выражением лица, словно внезапно о чём-то вспомнил, открывает пуговицу бокового кармана брюк и вытаскивает оттуда ошейник, который снял с моей шеи около мусорных баков.              У меня дыхание перехватывает. Нахер он его достал?! Зачем он светит им перед дядей?! Мозг бьётся в панике, готовясь к худшему.              — Алекс как-то упомянул, что вы охотник и заядлый собачник…              НИ ХРЕНА Я НЕ УПОМИНАЛ, УЁБОК.              —…позвольте узнать ваше экспертное мнение, — он с непринуждённым видом крутит ошейник в руках и протягивает его дяде.              Тот берёт его, хмурится, осматривая, и говорит:              — Старая работа. Шорная кожа, крепкая. А в чём вопрос-то?              — Понимаете, я тут недавно завёл себе одного крайне строптивого щенка, — он скользит по мне мимолётным взглядом и старательно удерживает ухмылку. — Постоянно рвётся с поводка, огрызается, пытается сбежать к чужим. Хочу смастерить для него качественный ошейник, чтобы сидел плотно, но при этом не натирал шею до крови, когда я его приструниваю. Как думаете, этот тип крепления надёжен? Или лучше использовать строгий с шипами?              Дядя Ноа, совершенно не уловив подвоха, задумчиво чешет подбородок, польщённый тем, что у него спрашивают совета.              — Нет, шипы – это лишнее, только злобу сорвёшь. Этот нормальный. Если щенок дурной и команд не понимает – самое то. Пару раз придушишь, быстро сообразит, кто хозяин.              — Вот и я так думаю, — довольно отвечает Калеб, убирая ошейник обратно в карман. — Благодарю за совет, обязательно им воспользуюсь. Пожалуй, придушу его пару раз для профилактики.              Он облизывает губу, поглядывая на меня, и закусывает её. Видно, что держит серьёзную мину из последних сил.              — Потом заскочишь, — выдавливает из себя. — Вернёшь пиджак.              Подмигивает и спокойненько так, без суеты, сваливает дальше по тропинке, пока я, как полный кретин, стою на месте, утопая в его одежде.              — Ты его давно знаешь? — спрашивает дядя Ноа, отпуская натянутый поводок и провожая Калеба задумчивым взглядом.              — Не очень. Он наш сосед, недавно переехал.              Дядя многозначительно мычит и, всё ещё находясь под впечатлением, переводит взгляд на притихшего Цезаря, который жмётся к его ноге.              — Надо же... Цезарь его не тронул. Даже хвост поджал. Это что-то да значит, парень.              — Да, — тихо отзываюсь. — Определённо значит.