Ave, Хозяин!

      Захожу в гостиную, не отрывая взгляда от пола. Нагло плюхаюсь на диван, кладу рядом пиджак и стягиваю с себя промокшие носки. Кидаю взгляд на комнату из-подо лба. Ничего здесь не изменилось. Хоть бы пентаграмму для приличия добавил.              — Чай будешь? — спрашивает Калеб.              Оборачиваюсь. Стоит в дверном проёме, красивый такой. Ему чёрный цвет к лицу.              — А?.. — переспрашиваю, как завороженный.              Я что-то вообще потерян. Никогда не думал, что от чувств может так сильно штормить.              — Чай, — Калеб повторяет так, будто я дебил какой. — Заварка, кипяток, сахар. Напиток для людей, у которых губы от холода синеют.              — Буду, — бурчу и сглатываю, снова пряча глаза в пол.              Пиздец. Зачем я сюда припёрся? Полный кретин. Сижу, робея, лишь бы не торчать в своей комнате в одиночку. Мысли скачут одна к другой, пытаюсь ухватить их, разложить по полкам, но хрен там. Все мысли заняты Калебом. Он стелет ладно, обводит вокруг пальца, а я и рад обманываться. Его искренность – это вообще что? Это до моего первого косяка? А что потом?       Я же знаю, чем всё закончится. Опять под ним окажусь. Опять в этой же позиции.       Тупо. Всё это до тошноты бессмысленно. Любовь, или что там между нами – выветривается за секунду, если хоть чуть-чуть подумать головой. Но я всё равно сижу здесь, и вот тебе вопрос, Калеб: кто мы сейчас? Кем мы друг другу стали, пока я пытался не сдохнуть от грёбаной тяги?              Он заходит в гостиную с кружкой чая, протягивает мне. Беру и тут же прячу взгляд.              — Не боишься, что отравлю? — спрашивает он, усаживаясь в кресло. Снова берёт свой бокал, крутит его в пальцах.              Приподнимаю взгляд и вижу, что он любуется стекающим по стеклу вином.              — Глупо травить, когда ты мог шею мне ещё в лесу свернуть.              — То есть, — он щурится, — ты мне доверяешь?              — Я тебе не доверяю, но понимаю, что при желании ты бы меня давно в асфальт закатал.              Он хмыкает, отпивает вино и замолкает. Я тоже. Втыкаю в огонь.       Языки пламени лижут поленья, выстреливают искрами. Гипнотизирует. Свет от камина ложится на лицо Калеба оранжевыми бликами, и я ловлю себя на том, что наблюдаю за ним с приоткрытым ртом. Смотрю, как его пальцы сжимают тонкую ножку бокала, как играет свет и тени на его скулах, как он облизывает губу.       Блять.       Резко отвожу взгляд, вцепляясь в кружку. Сердце жуть как быстро бьётся…       Тук-тук-тук…       Да какого чёрта?              — Ты чего втыкаешь? — Калеб приподнимает бровь, лениво помешивая вино в бокале. — Чай не вкусный?              Сглатываю, пытаясь вернуть голос:              — Вкусный. Калеб… а… кхм… демоны могут любить? Фил сказал…              — Что за философские изыскания в полночь? — морщась, перебивает он. — Ты пришёл, чтобы поговорить про высокие чувства?              — Я пиджак вернуть пришёл, — стыдливо огрызаюсь. — Остальное – побочный эффект твоего общества.              Он расплывается в предвкушающей ухмылке и мне одновременно хочется и рвануть прочь, и придвинуться ближе.       Калеб поднимается, проходит к камину, ворошит кочергой угли. Искры золотой пылью разлетаются по сторонам.              — Ты мыслишь человеческими категориями, — отвечает он с налётом лекторского пафоса и ему очень подходит этот тон. — Спрашивать, может ли демон любить, так же глупо, как спрашивать, может ли море сострадать пакету котят.              — Понятно, — небрежно бросаю и откидываюсь в кресле.              Уже и чай что-то не хочется.              Калеб подходит ко мне, останавливается совсем рядом. Его рука касается моей щеки, и он ласково гладит её тыльной стороной ладони.              — Страдание, жертвенность, ревность… это роскошь людей. У вас слишком мало времени, вот вы и давитесь эмоциями.              — И всё же?.. — поднимаю на него взгляд.              Он медленно наклоняется, сокращая дистанцию до минимума, и хищно отвечает:              — Мы не страдаем, Алекс, и не просим быть с нами. Мы забираем своё. Для нас любовь – это право собственности, когда ты смотришь на что-то и понимаешь: это моё. Никто не посмеет даже дышать в его сторону. Я сожгу этот мир дотла, если кто-то хоть на сантиметр приблизится к тому, что я решил считать своим.              — Звучит как одержимость, а не любовь, — шепчу, не в силах отодвинуться.              — Одержимость и есть высшая форма привязанности. Вы мечтаете о том, чтобы «отдать себя», а мы находим тех, у кого потом не будет шанса нас отпустить.              Он пожирает меня взглядом, а затем издаёт сухой смешок, выравнивается и качает головой:              — Ты такой трогательный в своей наивности. Ищешь во мне человечность, которой во мне нет. Любовь – это химия, страх одиночества и инстинкт, приправленный поэзией. Но… — он делает паузу и вглядываясь в меня так, будто пытается прочесть, что прямо сейчас происходит в моей черепной коробке. Там тихо. — Если тебе станет легче, я скажу так: я очень жадный до тех игрушек, которые мне по-настоящему приглянулись.       М-м, «игрушка» – это я.              — Так что можешь спать спокойно, — добавляет он, чуть прищуриваясь. — Я умею быть очень привязчивым.              Он возвращается к своему месту, берёт бокал, и, прежде чем я успеваю прикусить свой язык, из моего рта вырывается жалкое:              — Я не хочу быть одной из многих игрушек…              Ненавижу себя за момент слабости.       Калеб громко возвращает бокал на стойку. Поворачивается ко мне, и я вижу злость на его лице.              — Я тебе не Купидон, — цедит он сквозь зубы. — Я не подписывался на ликбез по сердечным страданиям. Я пришёл за твоей душой, а не чтобы обсуждать, как там твоё пульсирующее «я» бьётся в конвульсиях от неразделённого обожания.              Он движется к бару.              — Если бы я был тебе безразличен, — бросаю ему в спину, заставляя себя подняться, — ты бы давно от меня избавился. Или просто вышвырнул вон. Но ты держишь меня, даже когда я лезу на рожон, когда плюю на твои правила и веду себя как последний мудак.              Калеб замирает с бутылкой в руке и, не оборачиваясь, роняет:              — Потому что у нас сделка.              — И всё? — делаю шаг к нему и заставляю себя стоять прямо, глядя ему в затылок. — Обычный долг?              Он разворачивается так резко, что я невольно вздрагиваю. В его взгляде – полное отсутствие тепла. Отставляет бутылку.              — А что ты хочешь услышать от меня? — он подходит вплотную. — Что я ночами не сплю, считая твои вдохи? Что у меня в груди что-то порхает, когда ты переступаешь мой порог? Может, мне написать сонет в честь твоих глаз, пока ты не решишь, что я «достаточно человечен»?              — Я хочу знать, что ты испытываешь! Нечестно, что ты о моих чувствах знаешь всё, а я по крупицам собираю твои настоящие эмоции!              — Тебе не нужно знать, люблю ли я тебя! Разберись лучше, почему ты здесь. Почему припёрся в полночь на мой порог. Ты ведь не из-за пиджака сорвался, а потому что хочешь, чтобы я дотронулся до тебя!              Отчаянно мотаю головой.              — Не припирайся, — он недовольно морщится. — Ты потому и завёл эту шарманку про любовь. Надеешься, что если я скажу «да», у тебя появится оправдание собственным поступкам. Нельзя так, Алекс. Даже если я «люблю» тебя с жадностью, с собственничеством, с желанием сожрать тебя целиком – это ничего не изменит. Ты всё равно сдохнешь, сгниёшь в земле, а я даже не замечу, как пролетит пара столетий.              Он отстраняется, а мне от его слов становится больно.              — Ищи любви, если тебе это необходимо для выживания, — бросает он, возвращаясь к своему креслу. — Но не жалуйся потом, что обжёгся о пламя, в котором ты – всего лишь щепка. Пей свой чай. Остынет.              Опускаюсь обратно на диван.       Больно.       Распирает от несправедливости. Вот как это работает? Он может делать всё что угодно: игнорить меня, стебать, выставлять за дверь, пиздить, иметь во всех позах – и это типа «нормально». Но стоит мне хоть косо глянуть в сторону, или если кто-то другой решит подкатить, у Калеба сразу включается режим бешеного собственника. Это же вообще не окей.              Не можешь сказать, что мы в отношениях, но требуешь верности, будто мы женатики.       Прикалываешься?       Тебе же просто нравится, что я у тебя на поводке и прибегу по первому щелчку, и нравится, что я буду тут сидеть, как дурак, и ждать, когда ты соизволишь снизойти. Обидно ведь. И если завтра какой-нибудь тип на улице попытается меня зажать в углу, ты придёшь и грохнешь его к чёртовой матери, но только потому, что твою собственность тронули.              Хочется встать, врезать по твоей невозмутимой харе и свалить. Развернуться, уйти, и вообще никогда-никогда не реагировать на тебя. Но ведь завтра ты снова что-нибудь да выкинешь, снова возьмёшь меня за шкирку, а потом обнимешь, и посмотришь так, что мои зрачки расширятся, и я тут же подавлю желание перекреститься.              Такое чувство, что мы живём по принципу «никогда не поздно сказать, что я скучаю» и тут же – «пошёл ты на хуй, ты мне никто». И я застрял в этой херне посередине. У меня нет парня, с которым можно нормально строить жизнь, у меня есть только чувак, который не даст мне найти парня, с которым можно нормально строить жизнь.       Бесит.              В камине что-то щёлкает. Перевожу взгляд. Полено с треском развалилось, выплеснув сноп искр в тёмную гостиную. Жёлтый свет заплясал по лицу Калеба. Красивый. Блять, очень красивый. Они с Филом как Инь-Ян.              — Калеб, — зову его.              Он молчит, не поворачивая ко мне головы. Смотрит на огонь так, будто меня не существует.              — А ты хотел бы научиться любить? — спрашиваю вполголоса. — По-человечески.              Он медленно переводит взгляд на меня и смотрит с вопросом: «Ты с дуба рухнул?». Отставляю кружку, встаю.       Заставляю себя подойти к нему, сажусь на подлокотник его кресла, набираю побольше воздуха в лёгкие и продолжаю:              — Ты когда-нибудь хотел узнать, каково это – дышать с кем-то одним воздухом? Быть одним целым? Знать, что ты нужен просто так, а не из-за контракта?              — Ты чего, Алекс? — с недоумением спрашивает он.              Мне кажется, я слышу в его голосе усталость, будто я утомляю его своей примитивностью.              — Да так, — выдавливаю нелепую улыбку, — хочу понять, неужели вы, высшие, никогда не пробовали узнать, почему люди друг друга любят и что же такого в этом глупом чувстве.              Он усмехается и вздыхает:              — Алекс, малыш, давай на чистоту. Ты всерьёз спрашиваешь, хочу ли я чувствовать человеческие сопли?              — Да.              — Зачем? Чтобы страдать? Чтобы сгорать в нетерпении каждый раз, когда ты опаздываешь на пять минут? Чтобы чувствовать себя уязвимым, когда ты смотришь на меня своими щенячьими глазами? Нет, спасибо. У меня другая работа.              — Какая? Собирать души? Заключать контракты? Пугать людей в лесу?              — А хотя бы и так. Это моя природа. Я не должен любить. Я должен брать, владеть и требовать, и мне, вообще-то, это доставляет удовольствие.              Он подаётся вперёд и его дыхание практически касается моих губ:              — Мне нравится, что ты боишься, что злишься, что сидишь здесь и задаёшь тупые вопросы, пытаясь найти объяснение своему присутствию.              — Я пришёл пиджак вернуть, — побито повторяю свой аргумент.              — Конечно, в пижаме сорвался ради этого, — он откидывается назад и качает головой. — Алекс, при всём твоём желании, ты не можешь потревожить меня, не можешь заставить чувствовать то, чего во мне нет. Я – не человек. Ничего личного, прими это как факт.              Ага, ясно.       Спасибо, доходчиво.              — Я выполняю свою работу, — напоминает он. — Ты – часть этой работы. Твой контракт, твоя душа, твой страх – это мой хлеб. Меня не волнует то, что ты себе сам придумал. Для меня ты не друг и не враг, и… не тот, о ком ты мечтаешь.              — А кто? — голос садится.              Я, блять, кажется, ломаюсь вдребезги.       На душе кошки ебутся.              Он молчит. Моя надежда, которую я так растил, сдыхает, не успев даже издать первый плач.       Окей. Никто – значит никто.              — Знаешь что, Калеб, — встаю с подлокотника. — Может, ты и можешь нагнуть меня при первой возможности, может, у вас в Бездне свои порядки, но здесь, на земле, у нас другие законы.              Он вскидывает бровь, и в его жесте столько снисходительного превосходства, что хочется врезать.              — И, если уж ты не считаешь, что я – твой, а ты – мой, как это вообще бывает между людьми, а не тупо насильственное обладание волей другого… — запинаюсь, сглатывая горечь. — Если для тебя это всего лишь работа, то нехрен держать меня на привязи.              Разворачиваюсь к выходу и обиженно сваливаю.       Идиот. Конченый идиот. Припёрся ночью, разнылся про любовь, и чего ты, блять, ждал?       Очевидно, что ему было, есть и будет насрать.       Дёргаю дверную ручку.              — Алекс.              — Что?.. — бросаю в дверь.              Слышу скрип кресла. Он встал. Идёт.              — Оставайся, — доносится со спины.              С выдохом закрываю глаза.       В ногах в одно мгновение становится холодно. Сердце удар пропускает.              Рука соскальзывает с дверной ручки. Стою, прижавшись лбом к двери, и слушаю, как он приближается. Тёплый воздух от его выдоха колышется у меня за спиной – он стоит вплотную. Не могу перестать думать о его распахнутом халате и обнажённой коже.              — Оставайся, — повторяет он уже совсем близко. Горячие губы слегка прикусывают мочку моего уха, и я громко выдыхаю, зажмуриваясь.              Его ладони ложатся мне на талию, хочется застонать от бессилия и уронить голову ему на плечо.              — Оставайся, — в третий раз и теперь шёпотом.              Сглатываю и покорно киваю. Поглядываю на стекло, за которым мечется снег. Млею от дыхания на моей шее, от рук, которые мучительно медленно скользят вверх.              — Я не обещаю тебе ничего, — шепчет он в затылок. — Но сегодня… останься.              Поворачиваю голову, открывая рот, но он тут же кладёт палец мне на губы и, растерянно бегая глазами по моему лицу, вполголоса говорит:              — Молчи. Мне и так слишком громко от твоих мыслей.              Закрываю рот.       Его рука возвращается к моему плечу, лениво сползает вниз, а грудь прижимается к моей спине, слегка впечатывая меня в дверь. В ушах нарастает пульсация, да и мне кажется, что всё тело пульсирует. Не могу разобрать – моё сердце стучит или его. У демонов вообще есть сердца?              — Не думай, — недовольно бросает Калеб. — Перестань анализировать.              Его руки обвивают меня целиком. Пальцы сжимаются, нос утыкается в мои волосы и в макушку раздаётся надрывный шёпот:              — Давай сегодня про тебя и про меня помолчим. Оставим всё без вопросов, хорошо?              Откидываю голову назад, позволяя себе наконец-то осесть на его плечо. Вот сейчас мне сопротивляться совсем не хочется.              — Ты так и не согрелся, — шепчет он, крепче прижимая меня к себе.              — Это потому, что без обуви опять сиганул, у меня всегда из-за ног потом всё тело морозит, — шепчу в ответ, забыв про его же приказ молчать.              Он устало вздыхает:              — Балда. Припёрся, блять, отношения выяснять. Нашёл же время.              Он разворачивает меня к себе, и я облизываю губы, упираясь взглядом в его обнажённую грудь. Виновато поднимаю глаза. Ну да, припёрся. Ну да, выяснять отношения. И что в этом такого?              — Ты очень громкий, Алекс, — говорит он, проводя пальцем по моим губам.              Ты же всё равно глух к моему ору. Тебе-то что. Это я рассыпаюсь на куски.       Не подслушивай, Калеб. Не лезь в голову, если не собираешься там оставаться надолго. Ты ведь вообще не понимаешь, как это – когда воздух кончается, когда дышать становится больно, когда сгораешь от желания касаться. Тебе не знакомо, когда внутри пожар, из-за которого даже слюну во рту не проглотить, когда тело изнывает от мысли, что хочется вцепиться в твои плечи, притянуть к себе и выбить из тебя непробиваемую невозмутимость.              Ты не чувствуешь этого. Ты не знаешь, как это – хотеть раствориться в другом человеке до потери пульса. Ты же просто смотришь, наблюдаешь. И пока ты тут рассуждаешь про мою «громкость», я стою на грани того, чтобы не сорваться и не сделать что-то непоправимое.              Он тихо усмехается и невинно целует меня в лоб.       Берёт за руку, сцепляет пальцы в замок. Ведёт вглубь дома, а я послушно телепаю рядом, глядя на его спину и небрежно наброшенный халат.       Молчу.              В спальне горит тусклый оранжевый ночник. Калеб сажает меня на край кровати, садится рядом.              — Раздевайся, — говорит он. — Снимай это всё. Греть буду.              — Ты же и сам холодный, — сбрасываю футболку, тянусь к штанам и пальцы замирают. — Я, вообще-то, без нижнего белья.              — Да, я в курсе.              — А… ладно… — стягиваю штаны, сжимаю колени, роняю на них ладони и прячу взгляд.              Очень стараюсь не смотреть на Калеба. Сейчас мне всё кажется постыдным – и моя нагота, и то, что я вообще здесь, в его постели, после истерики.              — Ложись, — командует он.              Неуклюже забираюсь под одеяло, пытаясь утащить его за собой, чтобы прикрыться по максимуму. Поворачиваюсь к Калебу спиной, сворачиваюсь калачиком, втягиваю голову в плечи. Прячу лицо в подушку, сгорая от стыда.       Твою мать, я ведь не такой!              Калеб ложится сзади, вплотную. Его пах упирается в мои обнажённые ягодицы.              — Хватит винить себя за то, что ты человек, — ворчит он. — Бывает, не накручивай.              Его рука ложится мне на бок, притягивая к себе.              — Спи, — велит он.              — Не усну.              — Уснёшь.              Он начинает нежно гладить меня по голове от лба к затылку. Закрываю глаза. Умел бы – замурчал, а так только рычать хочется.              — Калеб… — решаюсь заговорить, но он прижимает палец к моим губам.              — Тс-с. Молчи.              Гаснет ночник. Тьма обнимает нас.       Его пальцы на моей талии вырисовывают линии:              — Молчи и я буду молчать, — шепчет он мне в ухо. — Буду молчать о том, что ты хочешь услышать. О том, чего ты боишься. О том, что мы оба знаем, но не посмеем произнести вслух.              Он гладит мой позвоночник, очерчивает плечо, задерживается на ключицах.       Пиздец. Я плакать от обиды хочу.       Не любишь, но трогаешь. Не держишь, но не отпускаешь.              Задерживаю дыхание, лишь бы не всхлипнуть. Почему никто не говорил, что чувствовать – это больно? И что будет завтра, когда утренний свет прорежет шторы, и мы снова вернёмся к своим ролям? Мы будем играть в охотника и добычу? Снова заговорим колючими фразами и будем думать, как бы друг друга наебать?              Не знаю, что на меня находит, но я поворачиваюсь к нему и наугад тянусь к его лицу, обхватываю шею, зарываюсь пальцами в его волосы.              — Калеб, — шепчу, едва касаясь губами его подбородка.              Промахнулся малёхо.              — Давай сегодня... — запинаюсь.              Что я хочу сказать? «Будь моим»? «Не отдавай меня никому»? Или «пожалуйста, не делай вид, что я тебе безразличен»?       Слов нет.       Наугад нахожу его губы, целую, прижимаюсь всем телом, а он не двигается. Не перехватывает инициативу, не углубляет поцелуй, не позволяет своим рукам хозяйничать.       Продолжаю его прерывисто целовать, надеясь, что он ответит на мои чувства, и, блять, у меня реально слеза скатывается.              — Ты делаешь мне больно, — выдыхаю в безответный поцелуй.              Его рука дёргается, оживает, скользит по моей спине и прижимает к себе.       Неуверенно перекидываю ногу, сажусь поверх его бёдер. Ладони ложатся на его лицо, обхватывают щёки и я отчаяннее целую его губы, не имея права нарушить его требование молчать.              Не смей. Не смей превращать меня в ещё одну главу своей бесконечной летописи. Не смей делать меня одним из многих.              Я знаю, как это работает. Люди смертны. Пройдёт пятьдесят лет, сто – и ты даже имени моего не вспомнишь. Не хочу быть эпизодом, хочу остаться с тобой, даже когда мир истлеет.              Я настолько безнадёжен сейчас, что мои губы растерянно целуют его шею, а руки блуждают по его предплечьям, стягивая халат. Слышу слабый вздох. Ты хочешь меня оттолкнуть?..              Его пальцы с силой впиваются в мои волосы, притягивая ближе к его телу и халат окончательно съезжает вниз.       Целую оголённые плечи, пьянея от эмоций, пока ладони лихорадочно рыскают по его груди и животу. Я действительно как щенок, выпрашивающий ласку и скулящий от необходимости быть замеченным.              Не трогай других, Калеб. Забудь всех, кто был до, и всех, кто будет после. Выбери меня, пусть даже на одну ночь. Дай мне почувствовать, что я не изгой для тебя.              Взахлёб целую каждый участок его тела…              — Хочешь, чтоб я тебя приручил?.. — шепчет он.              Выдыхаю.       Заговорил.              Он перехватывает мои запястья, переворачивает меня на спину и удерживает руки над головой, около подушки. Оказываюсь в абсолютной зависимости от его воли. Мне сейчас так тоскливо, что я готов ответить «да».              Теряюсь. Почему мне хочется, чтобы ты забрал у меня право решать?       Ты этого добиваешься.              — Прекрати, — голос срывается, слабо вырываюсь и, конечно же, безуспешно. — Прекрати это делать, Калеб.              — Что именно, Алекс?              — Не прикидывайся. Не смей навязывать мне то, что я должен чувствовать. Это твои штучки, да? Твоя демоническая дрянь? Заставляешь меня хотеть тебя, заставляешь терять голову!              Снова пытаюсь вырваться, но он крепче сжимает мои руки:              — Я ничего не делаю. Ты ошибаешься, если думаешь, что мне сейчас нужно использовать силу, лишь бы ты так смотрел на меня. Это твоё желание, малыш. Я в твоём разуме не ковыряюсь.              Он наклоняется ближе и шепчет мне в ухо:              — Тебе страшно, потому что ты понимаешь: даже без моих сил ты бы всё равно пришёл сюда. Не вини меня в том, что не можешь справиться с самим собой.              Он выравнивается, тянет мои руки к своей груди и отпускает их.       Пауза.              Я…       …могу делать всё, что хочу?..              — Попытайся, — ухмыляется Калеб.              Во рту собираются слюни от одного его вида. Руки дрожат.       Поднимаю жалкий взгляд, голодно разглядывая его грудь и пресс. Сердце разрывается, дыхание выходит из чата, слюни начинают проступать на губах.              Нерешительно веду трясущимися ладонями вверх по его торсу, медленно приподнимаюсь на локтях. Зубы уже сжаты, я едва сдерживаю порыв впиться в него. Виновато поднимаю глаза на его лицо.              — Калеб… — сломано шепчу. — Я не могу сдержаться…              И тут же алчно впиваюсь открытым ртом в его грудь, прямо над сердцем. Чавкающий звук разносится по комнате. Ненасытно провожу языком по его коже, оставляя длинные, блестящие дорожки слюней. Целую, посасываю, отчаянно прикусываю зубами.              Калеб тяжело выдыхает. Запускает пальцы мне в волосы.              — Хороший мальчик… — мурлычет он, в голосе слышится удовольствие. — Мой щеночек. Кусай сильнее, можно.              Протяжно стону и кусаю сильнее, оставляя отчётливый след зубов. Слюни капают с подбородка на его грудь. Облизываю сосок, втягиваю в рот, прикусываю и тут же зализываю, успокаивая раздражённую кожу.              — Не стесняйся, — с придыханием шепчет Калеб, не переставая гладить меня по макушке. — Мой ласковый, жадный зверёныш…              Впиваюсь в его шею, всасываю кожу и оставляю тёмный засос. Калеб протяжно стонет, запрокидывая голову и давая мне больше пространства. Рука крепче сжимает мои волосы и прижимает ближе к телу:              — Метить хозяина вздумал? — посмеивается он, а я скулю в ответ и кусаю его ещё раз.              Спускаюсь к предплечью, осторожно терзаю его, возвращаюсь к груди и рычу от удовольствия. Никогда раньше не чувствовал себя настолько… дома.       — Ниже, малыш, — шепчет Калеб, направляя мою головую и с выдохом откидывается назад, опираясь на локти.              Жадно сползаю по его телу, добираюсь до края штанов и утыкаюсь лицом в его стояк. Носом прижимаюсь к его члену через ненавистную ткань, судорожно вдыхаю и дрожа выдыхаю, почти поскуливая. Тяжёлая рука вновь опускается на мою макушку и пальцы ласково перебирают волосы:              — Можно, Алекс.              Быстро стягиваю с него штаны и горячий член пружинисто вырывается, ударяя меня по щеке. Сразу же прижимаюсь к нему лицом, носом и губами, ластясь по всей длине, целуя, облизывая ствол.       Издаю жалобный стон и прижимаюсь ртом.              — Давай, — шепчет Калеб, — бери его.              Приоткрываю губы, наслаждаясь скольжением его головки, и сразу заглатываю настолько глубоко, насколько могу. Толстый ствол скользит по языку, заполняя рот, и я блаженно стону.              Блять, как же я люблю его член. Это пиздец, но он уже кажется мне самым вкусным на свете. Упиваюсь собственными слюнями, которые омывают его, стекают на его яйца и пачкают простыни. Кручу языком и продолжаю наращивать темп. Втягиваю щёки, облизываю уздечку и целую головку между глубокими заглатываниями.              Калеб тяжело дышит, пальцы крепче сжимают волосы:              — Тебе настолько нравится сосать? — слышу ухмылку.              Киваю, не выпуская его изо рта и издаю протяжное поскуливание. Он глухо смеётся и расслабляет пальцы:              — Наслаждайся, щенок.              Заглатываю и прижимаюсь носом к его животу, замирая на пару секунд и реально наслаждаюсь его членом. Обожаю его. Обожаю ощущение, когда он растягивает мне губы, обожаю его вкус, когда у него течёт предэякулят, обожаю неприличные звуки, которые сам же издаю.              Калеб томно постанывает, бёдра начинают подаваться навстречу. Надо же…              — Не останавливайся, малыш, — шепчет он. — Ты всё делаешь идеально. Хозяин так гордится тобой…              Краснею от услышанных слов, но это раззадоривает меня, и я смотрю на него преданным щенячьим взглядом, активно работая головой. Я хочу быть самым лучшим мальчиком.              Калеб судорожно втягивает воздух сквозь зубы и медленно отстраняет мою голову от своего члена.       Нехотя разжимаю губы, и он выскальзывает изо рта с громким чпоком. Слюни тянутся нитями к головке. Мой потерянный взгляд неопределённо блуждает, пока я бесцельно сижу, в ожидании команды.              — Вставай на четвереньки, — хрипло говорит Калеб, вытирая большим пальцем мои мокрые губы.              Послушно разворачиваюсь, принимаю позу. Голова опущена вниз, локти подрагивают, задница приподнята.       Калеб опускается за моей спиной и его горячее дыхание обжигает поясницу.       Вздрагиваю.              — Тише, хороший мой, — выдыхает он. — Сегодня я буду очень нежным с тобой. Хозяин не хочет делать тебе больно после прошлого раза.              Жалобно поскуливаю и слегка виляю задницей, выгибаясь сильнее.       Он кладёт ладони мне на ягодицы, мягко разводит их и наклоняется.       Беззвучный стон вырывается наружу. Вздрагиваю всем телом, стоит только его языку коснуться моего ануса. Он проводит им по всей ложбинке, целует меня, и я выгибаюсь, задыхаясь от наслаждения. У меня губы немеют и веки дрожат.              Он посмеивается, настойчивее облизывая меня кругами, и мурлычет:              — Ш-ш-ш, щеночек, расслабься. Хозяин просто лижет своего пёсика.              Язык проталкивается внутрь, начиная меня медленно трахать. Выгибаюсь сильнее, прижимаясь задницей к его лицу и мелко толкаюсь назад, желая глубже насадиться на его язык. Дышать носом невозможно. Втягиваю воздух открытым ртом. Губы пересыхают. Слюни скапливаются внизу челюсти, неприлично стекают вниз, падая на мои широко растопыренные пальцы.       Мычание Калеба проникает под кожу. Я неосознанно начинаю вилять задницей, словно настоящий пёс, не зная, как ещё показать, насколько мне хорошо. Голова кружится так сильно, что кажется, я сейчас отключусь. Ноги дрожат и подкашиваются, но я изо всех сил пытаюсь держать позу.              Я же хороший мальчик… Я должен держаться для хозяина.              Пальцы судорожно сжимаются.       Калеб отстраняется, целует меня в затылок и приподнимается. Его большая ладонь ложится мне между лопаток.              — Прогнись немного, щеночек, — шепчет он с хрипотцой.              Послушно выгибаю спину и выставляю задницу вверх. Горячий член сразу ложится между моих ягодиц и начинает медленно, дразняще скользить вверх-вниз по ложбинке, прижимаясь всей длиной к моему мокрому анусу.              Блять… я такой жалкий. Я действительно его пёс. Его личная похотливая сучка… И мне это так нравится, что аж стыдно.              — Не стыдись, — томно выдыхает Калеб и вгоняет ногти мне в бедро. — Покажи, какой ты на самом деле.              Толкаюсь задницей назад, пытаясь поймать его член и сильнее прижаться к нему.              — Скажи вслух, Алекс, — приказывает он, ускоряя скольжение. — Хочу слышать.              Прячу лицо в простыни, сгорая от стыда.              — Я… я твой хороший мальчик… — прерывисто бурчу. — Твой послушный щенок… Я же хороший мальчик, да? Скажи, что я хороший…              Калеб издаёт довольный смешок и гладит меня по спине.              — Самый-самый хороший, — произносит он с тёплой гордостью. — Мой лучший щеночек. Такой грязный и милый одновременно.              Головка члена периодически упирается прямо в мой вход, слегка раздвигая его.       Калеб шумно втягивает воздух ноздрями, словно пытается сдержаться, а потом медленно, с долгим протяжным стоном выдыхает:              — Как же я хочу тебя.              Он надавливает головкой сильнее, маняще входя в меня, и я, задыхаясь от взаимного желания, пытаюсь толкнуться назад. Калеб тут же отстраняется, как ошпаренный, стоит ему проникнуть чуть глубже:              — Рано ещё, потерпи. Пусть заживает, — он почёсывает меня за ухом. — Повиляй хвостиком, Алекс.              Довольно виляю тазом, не в силах сдержаться.              — Надо бы вставить тебе настоящий, — говорит он, раздвигая мои ягодицы. — Хочу видеть, как ты им машешь, когда я тебя глажу.              Жалобно толкаюсь назад, пытаясь отыскать его член, а он усмехается и вместо того, чтобы помочь мне, обхватывает своей ладонью мой.              — Можешь трахнуть мою руку, — говорит он. — Покажи хозяину, какой ты похотливый щенок. Псы не стесняются.              Я ломаюсь.       Начинаю отчаянно двигать бёдрами: назад – натыкаюсь на его член, вперёд – утыкаюсь в крепкую ладонь. Подвываю от нетерпения, язык похотливо вываливается, слюни текут по подбородку. Я полностью потерялся!              — Мы в ответе за тех, кого приручили, — отвечает Калеб и резко переворачивает меня на спину. — Так что не бойся, пока я рядом – не потеряешься.              Моргаю и в следующий момент уже вижу, как его колени опускаются по обе стороны от моей головы.              — Лежи спокойно, пёсик, — ласково говорит он.              Ох ты ж блять!       Его рот обхватывает мой член, и я тут же вздрагиваю. Это впервые. Калеб никогда раньше не сосал мне, а теперь заглатывает так, что у меня от удовольствия в глазах темнеет. Он опускает бёдра, прижимает свой член к моим губам, и я раскрываю их, позволяя ему трахать меня сверху.              Сквозь хлюпанье прорывается настоящий, совершенно неподдельный, хриплый стон Калеба. У меня сердце рёбра пробивает. Ему правда хорошо?!              Замираю с его членом во рту, ловя осознание, что пиздюк кайфует, но он в тот же миг глубже вгоняет себя в мою глотку и ворчит:              — Не останавливайся.              Ухмыляюсь и продолжаю работать ртом.       Я действительно ему нравлюсь…              Меня от потока этих мыслей так накрывает, что я, блять, не понимаю даже, как начинаю кончать.       Калеб отстраняется и продолжает дрочить мне, пока я заливаю свой живот.              — Я… тебе… н-нравлюсь, — содрогаясь в сладком спазме, довольно озвучиваю мысли, закрывая глаза, а он сдвигается выше и тяжело опускается мне на грудь.              Вес полностью придавливает меня к матрасу, надёжно фиксируя. Он разворачиваются и удобнее устраивается на коленях. Твёрдый член издевательски шлёпает по губам.              — Будешь нравиться, когда я кончу, — слышу насмешливый ответ.              Довольно смеюсь и, открывая глаза, послушно принимаю его член. Мне хочется, чтобы ему было так же хорошо, как было мне секунду назад. Возбуждённое дыхание ласкает слух. Его рука нежно гладит меня по волосам, иногда сжимая их в кулак:              — Такой старательный… — шепчет Калеб. — Ещё чуть-чуть, малыш...              Удваиваю усилия. Мне хочется почувствовать, как он кончит, хочется проглотить его сперму.       Он вгоняет член в горло до самого основания и замирает. Бёдра крепко прижимаются к моему лицу и густые струи херачат в глотку. Глотаю одну за другой, стараясь не подавиться, пока последние капли не попадают мне на язык.              Блять… что со мной происходит? Я реально стал его щенком. Не играю – я им стал. И…       Мне мало.              — Всё ещё? — с насмешкой спрашивает Калеб. — Ну давай.              Он со сладким стоном повторно направляет член в мой рот. Не могу отвести от него взгляд, и он в ответ впивается в мои глаза, тягучими движениями толкаясь вперёд и назад.       Хочу вылизать его полностью. Собрать каждую капельку.              Жмурюсь от удовольствия, с наслаждением облизываю его ствол и вылизываю головку, тщательно собирая языком остатки спермы.              — Умничка… — шепчет он, поглаживая мою макушку и продолжая двигаться. — Такой старательный малыш.              Растворяюсь в моменте. Хочется остаться вот так – под ним, в его власти, с его рукой в моих волосах.              Он приподнимается, высвобождая мой рот, и я тянусь за ним.       Его бёдра широко раздвинуты, позволяю себе наглость обхватить их руками и покорно прижимаюсь лицом между его ног.              Я – его щенок. И я хочу служить.              Вылизываю его яйца, а он запрокидывает голову назад и тяжело дышит сквозь приоткрытый рот. Поднимаюсь языком до самой промежности и жалобно скулю прямо в кожу, пока он не возвращает руку обратно мне на голову.              — Я хочу услышать, Алекс, — томно говорит он, поглаживая меня. — Давай, скажи, кто твой хозяин.              — Ты, — шепчу, продолжая вылизывать его.              Он довольно посмеивается, слегка надавливая мне на затылок:              — Громче, щенок. Скажи, что хочешь служить мне. Скажи, что ты мой.              — Хочу служить тебе, — продолжаю шептать, не останавливая работу языком. — Очень хочу… Хочу быть твоим послушным щенком…              Он издаёт довольный стон:              — Давай, скажи, что ты мой.              — Хочу быть твоим, — выдыхаю, торможу, целую его бёдра. Откидываюсь на подушки. Сглатываю. — Но не буду, Калеб. Не признаю тебя до тех пор, пока и ты не признаешь – ты в той же мере принадлежишь мне.              Он устало выдыхает. Молчит.       Отстраняется от меня, сползает на край кровати.       Приоткрываю глаза. Вижу, что он тянется к тумбочке, выуживает салфетку.              — Не признаю, — упёрто говорит он и начинает вытирать мой живот.              Поджимаю губы. Отворачиваюсь.              Чувствую, что он плюхается рядом. Поправляет подушки. Подглядываю.       Он устраивается полулёжа, ловит мой взгляд.       Смотрю на него. Он – на меня.       Вздыхает.       Хлопает себя по бедру:              — Иди ко мне.              Подползаю ближе, покорно кладу голову ему на бёдра и сворачиваюсь клубочком, подтягивая колени к груди.       Калеб не говорит больше ни слова. Запускает пальцы в мои волосы и перебирает прядки.       Закрываю глаза…              Спокойной ночи, хозяин.