Ave, Хозяин!

      Гррх-ссс… Гррх-ссс…              А?.. Это ещё что?..              Гррх-ссс…              Что-то сегодня отец храпит громче обычного.       Разлепляю веки, приподнимаясь на подушке, зеваю, и морщусь от очередного храпа. Ноги натыкаются на что-то массивное и меня тут же от неожиданности пробирает холодным потом. Резко отлетаю назад, вжимаясь в изголовье кровати.              Гррх-ссс…              ЧТО ЗА ХЕРНЯ В МОИХ НОГАХ?!              Потираю глаза кулаками. Пытаюсь сфокусироваться.              ЧЁ-Ё-Ё…              Свернувшись тощим калачиком, в моих ногам спит демонический карлик. Посапывает себе, выдавая свистящий храп, и дёргается, как домашняя зверушка, которой снится погоня за бифштексом.       Рука непроизвольно тянется к подушке, чтобы запустить ею в это недоразумение, но останавливаюсь, поглядывая на бесёнка. Сладко спит, не хочется его пугать.              — Эй, — расталкиваю его ногой и хмурюсь. — Ты какого хера тут забыл? Давай, открывай глаза, подъё-ём!              Он сонно причмокивает и отворачивается.       ЭТО ЧТО ЗА ВЫСТУПЛЕНИЕ ТАКОЕ?!              Поджимаю губы и со всей дури толкаю мелкое чучело ногой, намереваясь скинуть его с кровати. Он тут же взвизгивает, хватается за одеяло и подтягивается обратно. Сверлит меня недовольным взглядом, выгибает спину, вытягивает вперёд ручонки, зевая, а потом демонстративно поворачивается ко мне спиной.              — Ты ещё и обижаешься на меня?!              Бесёнок поджимает свои тощие плечи, утыкается подбородком в колени и демонстративно натягивает край простыни на голову. Спина ходит ходуном от его обиженных вздохов.              — Офигеть, — откидываю голову назад, упираясь затылком в стену. — Ты ещё и характер показываешь. Может, тебе завтрак в постель принести?              Тварь сильнее сжимается в комок, но через пару секунд резко подскакивает, начинает бешено рыскать по кровати, заглядывать под мои подушки, срывать наволочку и перебирать простыни.              — Эй, полегче! — пытаюсь перехватить его за шкирку, но он ловко выскальзывает, впиваясь ногтями в матрас. — Что ты ищешь? Здесь ничего кроме носков нет!              Ноль внимания.       Он громко вздыхает, упирается руками в бока, оглядывая устроенный бедлам, а потом издаёт восторженное мычание и глаза его расширяются. Он перелазит через мои ноги, выуживает из крохотного зазора между стеной и кроватью атласную ленточку, поворачивается ко мне и с ехидной улыбочкой завязывает бантик под подбородком. Выпрямляется, расправляет плечи, картинно разведя руки в стороны, и замирает в позе «та-да-ам!». При этом его лицо расплывается в широкой, донельзя довольной улыбке.              Сижу, как истукан, с приоткрытым ртом.       Энтузиазм бесёнка вмиг угасает. Он супится, смотрит на меня как на дурака, а потом вскидывает указательный палец, будто ему только что пришла гениальная идея. Ей-богу, не хватает только лампочки над головой.       Он медленно, для особо тупых, указывает пальцем на себя, делает театральный поклон, упираясь лбом в мои колени, затем выпрямляется, ловко спрыгивает с кровати и семенит к окну. Встаёт на подоконник, вглядываясь в сторону дома Калеба, и начинает яростно тыкать когтистым пальцем в стекло.              Мой сонный мозг подкидывает единственно возможный вариант:              — Ты хочешь сказать, что это он тебя прислал?              Бесёнок прыгает обратно ко мне, изящно поправляет бантик, а потом вновь указывает на себя и следом – тыкает мне в грудь.              — Ты типа… подарок?.. — с огромным сомнением выдавливаю из себя.              Бесёнок активно кивает, чуть ли не подпрыгивая на месте, тычется лбом в мою ладонь и издаёт крайне странное «мурлыканье».              Блять…              Отдёргиваю руку и со стоном провожу ею по лицу, подглядывая за тварью сквозь пальцы.       Я что, фаворитка в гареме? Типа – отлично потрахались, спасибо, на тебе моего беса в услужение? Давай ещё сладостей принеси, на ковры уложи, на хальвет позови.              Бесёнок наклоняет голову набок, дёргает бантиком и снова с надеждой смотрит на меня, словно ждёт похвалы за «сервис» хозяина.              — Не смотри так, — злостно отвечаю, швыряя в сторону скомканную наволочку. — Ты дерьмовый способ сказать, что я теперь официально в его коллекции фавориток. Ехали, блять, ехали, и, наконец, приехали…              Бесёнок недовольно закатывает глаза, спрыгивает на пол, скрещивает руки и пожирает меня взглядом.              — Слушай сюда, мелкий, — наклоняюсь к нему. — Я ничегошеньки не знаю о том, как кормить бесов. И тем более – как выгуливать их. Я не буду брать за тебя ответственность, ты не пёс. Ты… Ты четырёхсотлетний карлик, блять!              Он обиженно показывает мне культю языка и отворачивается.              — Не дуйся. Я не говорю, что ты мне не нужен, я просто к подобному не готов. У меня нет бестиария, в котором имеется упоминание о том, как приручить беса и ухаживать за ним.              Он поворачивается, жалостно пялится на меня, складывает ладони у сердца и изображает что-то вроде: «я буду тебе полезен, не прогоняй».              Возмущённо вздыхаю.              — Если ты обосрёшь мой ковёр – я тебя пинком под зад отправлю обратно к Калебу. С этим же бантиком.              Бесёнок радостно подпрыгивает и начинает бесоёбиться. Бегает по моей комнате, запрыгивает на стол, скидывает эту несчастную иконку, лезет в мой шкаф.              — Не трогай вещи! — едва ли не ору, слетая с кровати.              Захлопываю дверцу прямо перед его носом:              — Не-а, — говорю, качая головой. — Мои шмотки принадлежат только мне.              Он кривится, отталкивает меня, нагло лезет обратно в шкаф, достаёт первые попавшиеся вещи и швыряет их в меня. Ловлю их в воздухе и прижимаю к груди. Карлик агрессивно тыкает на дверь комнаты.              — Схерали это ты меня выгоняешь?!              Он упирается ладонями в мой зад и начинает меня активно толкать к выходу.              — Да полегче ты! Откуда в тебе столько силы?!       Ещё и когти больно в жопу впиваются.       Бесёнок хватается за ручку, с рывком распахивает дверь и снова начинает меня толкать.              — Да иду я, иду! — шиплю, натыкаясь плечом на косяк. — Ты бы ещё плетью меня подгонял, изверг мелкий.              Он выталкивает меня в коридор, довольно потирает ручки и... захлопывает дверь. Замок щёлкает.              — Ты охренел?! — тарабаню кулаками по дереву. — Это моя комната, ты, паразит!              Из-за двери доносится приглушённое «мур-р-р» и звук падающего стула.       Вот же гандон!              — Алекс?.. — слышу из кухни голос мамы.              — Доброе утро! — тут же кричу в ответ и лечу в ванную. — Я сейчас подойду, поставь чайник, пожалуйста!              Захлопываю за собой дверь и упираюсь затылком в стену.       Прекрасное утро, ничего не скажешь.              Умываюсь холодной водой, чищу зубы, приглаживаю свои кучеряшки и меняю одежду. Натягиваю джинсы, застёгиваю пояс и замираю с рукой на ширинке.       Погоди-ка, я ведь вчера засыпал у Калеба…              Помню, как улёгся у его ног, а потом… он сам притащил меня домой?.. Что, просыпаться в одной кровати с человеком ниже демонического достоинства? Да, конечно, поматросил и бросил, всё, как всегда, большое, блять, спасибо.              Возвращаюсь к своей комнате, дёргаю за ручку – заперто. Из-за двери доносится подозрительный шорох и сдавленный писк.              — Ты! — рычу, понижая голос до шёпота. — Открой, кому сказал!              В ответ тишина.       Под дверью проскальзывает атласная ленточка, бесёнок высовывает два пальца, поддевает её когтями и втягивает обратно в комнату.              — Да ёбаный ты в рот... — выдыхаю и бью лбом в дверной косяк.              Ну и денёк назревает…              Плетусь на кухню, как лунатик.       Дядя Ноа сидит за столом, держа в руке кружку с кофе. В ней – чайная ложечка. Удивительно, что мама не отвесила ему подзатыльник. Она когда-то считала, что пить с ложкой нельзя, иначе не встретишь свою любовь.              Они оба поворачивают на меня головы и замолкают. Мне не нравится. Это всегда значит – что-то стряслось, но мне предпочитают не говорить.              Отец стоит у окна, скрестив руки на груди, и хмурится в стекло. На улице уже рассвело, снег блестит, наглое солнце заливает двор. Только вот у нас на кухне будто тучи сгустились, атмосфера прям похоронная.              — Что случилось? — спрашиваю с порога.              — Мне нужно переливание, — отвечает дядя Ноа. — В соседнем городе клиника хорошая, но там моей группы нет. А твоя мама…              — Уже согласилась, — тихо говорит она и и качает головой.              Отец резко разворачивается от окна:              — Согласилась, — злостно повторяет он. — Опять согласилась. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. Ноа, ты когда уже прекратишь это? Когда тебя белыми тапками вперёд из дома вынесут?              Дядя Ноа молчит. Смотрит в кружку.              — Приехал, чтобы моя жена опять из себя кровь для тебя выкачивала. А ты что? Сигареты смолишь одну за одной. Вчера на крыльце с бутылкой просидел. У тебя печень, блять, разваливается, Ноа. Тебе врач что сказал? Ни капли. Ни одной сигареты.              — Перестань, — мама поднимает ладонь, и отец замолкает. — Не надо. Он всё прекрасно знает, не маленький.              — Ни хера он не знает! — отец тычет пальцем в сторону дяди, и я вижу, как у него дрожит рука. — Если бы знал – не сидел бы тут с перегаром изо рта! И не надо мне больше врать, что ты приезжаешь свежим воздухом подышать!              Повисает тишина.       Я стою у дверного косяка, не вмешиваясь в их перепалку. Не свожу глаз с дяди Ноа. Вот оно что. А я всегда думал, что его желтоватые белки – это норма. Что красные ладони – обветрились или реакция на холод. Получается, мама его персональный банк крови, потому что первая отрицательная – редкость, а она ещё и кадровый донор, в регистре числится.              — Сейчас поедем в больницу, — говорит она. — Оформлю направление на сдачу. День-два – и можно будет. Ноа сказал, не экстренно, но тянуть нельзя. Гемоглобин падает, анализы я видела.              Отец молчит. Вижу, как он сжимает пальцы на локтях, будто пытается удержать себя от того, чтобы не врезать брату.       Дядя Ноа поднимает глаза на маму:              — Я заплачу, — тихо говорит. — Я ж не просто так.              — Да иди ты на хрен со своими деньгами! — бросает отец.              Мама поднимается со стула:              — Давай, одевайся, не будем затягивать, — поворачивается к отцу: — Ты с нами?              — Нет, — он качает головой. — Я с ним в одной машине сейчас не поеду.              — Я поеду, — говорю.              Мама поворачивается ко мне. Я вижу, как в её голове прокручиваются все возражения: «Ты болеешь», «У тебя температура была» и остальное в этом духе. Поднимаю ладонь точь-в-точь, как она минуту назад:              — Я в порядке. Горло уже не болит. Не хочу оставаться с отцом, пока он на взводе.              Дядя Ноа понимающе поглядывает на меня. Сдерживает улыбку.              — Пусть едет, — говорит он маме. — Я присмотрю за ним.              — За собой присмотри, — рычит отец и злостно уходит из кухни.              Мама выдыхает. Качает головой, прикрывая глаза:              — Алекс, возьми, пожалуйста, ключи от машины в гостиной и иди в салон.              Киваю и плетусь в гостиную.              Картина – просто заебись. Цезарь стоит в боевой стойке посреди комнаты с утробным рычанием, а напротив него – мой пиздюк в позе: «Ну давай, псина, попробуй, цапни».              Не успеваю и рта раскрыть, как он срывается с места, подлетает к Цезарю, херачит его прямо в нос и летит за мою ногу. Пёс взрывается лаем, щёлкает зубами в воздухе, а пиздюк настойчиво залазит мне на плечи.              — Хватит, — шиплю, пытаясь перехватить его за шкирку. — Не дразни его, придурок!              Он высовывает культю языка и смотрит без тени раскаяния. Поворачивается к Цезарю, спрыгивает с меня и, дёрнув добермана за хвост, опять летит за мою ногу.       Пёс взбешённо лает на весь дом и на меня в том числе.              — Цезарь, ко мне! — рявкает дядя Ноа из кухни.              Пёс замирает. Переводит взгляд с бесёнка на дверь. Потом ещё раз сверлит мелкого ненавидящим взглядом и нехотя, с достоинством оскорблённого короля, уходит на голос хозяина, рыкнув напоследок, мол, мы ещё не закончили.              Скидываю придурка с себя, а он быстро выпрямляется, упирается руками в бока и смотрит на меня с выражением: «ну что, я крут, да?».              — Уймись, — наклоняюсь к нему, зловеще понижая голос. — Сейчас я уеду с дядей и мамой, а ты – остаёшься дома. Упаси Сатана, если ты что-то высрешь. Цезаря трогать не смей, и мои вещи ворошить – тоже. Ясно?              Он надувает губы, показывает пальцем на меня и на себя, складывает сердечко и жалостливо пялится.              — Нет, мелкая тварь. Сиди здесь.              Он недовольно скрещивает руки на груди и обиженно отворачивается.              — Вот и чудненько, — бормочу, хватая ключи с полки и чешу в прихожую.              Натягиваю куртку, обуваюсь. Замечаю, как из гостиной высовывается лохматая голова с бантиком. Смотрит. Ждёт, что передумаю.              Пшёл вон.              Хлопаю входной дверью и спускаюсь с крыльца.              

†††

             Втыкаю в телефон, сидя рядом с дядей Ноа, пока мама нервно расхаживает по коридору клиники. В чате с одногруппниками во всю обсуждают День студента. Краем глаза улавливаю, что кабинет открывается и Ноа встаёт.              — Мы ненадолго, — говорит мама. — Сиди тут.              Киваю и снова утыкаюсь в телефон. Ничего нового, кроме спора о том, в какое время начнётся попойка, не происходит.              — Алекс?              Поднимаю голову и сердце замирает.       В паре шагов от меня застыл Фил. У него шарф прикольный такой, белый, натянул его аж до губ. Стоит, голову в плечи вжимает. Глаза расширены. В них всё ещё плескается растоптанная нежность, которую я видел вчера перед тем, как он вылетел из моей комнаты.              Чёрт. Меня насквозь, до боли в паху, простреливает воспоминание, где зацелованный, взъерошенный Фил своими дрожащими руками наспех застёгивает ширинку. И мой поцелуй в его щёку – жалкая попытка смягчить то, что смягчить невозможно.              Бля...       А что ж сказать то?       Бля-бля-бля-я…              — Ты чего здесь? — хриплю, вставая со стула и прокашливаюсь в попытке вернуть нормальный голос.              Он прячет взгляд, перебирая пальцами край шарфа точно так же, как вчера теребил свой свитер:              — Я... На обследование. Плановое. А ты?              — С дядей, — киваю в сторону кабинета, не сводя с него глаз. — Ему направление для переливания нужно. Долго объяснять.              Мы смотрим друг на друга и молчим. Казалось бы – сделай шаг, приобними его, – но нет, стою, как придурок, потому что, по моим ощущениям, между нами пропасть невысказанного дерьма.       Фил сжимается под моим взглядом, прикусывает губу, опуская глаза и не может решить, куда деть руки – то в карманы засунет, то опять за шарф схватится. Ему страшно. Ему до чёртиков страшно, и я, блять, знаю почему. Мало того, что мы делали на кровати, Калеб ворвался со словами про сатанистскую атрибутику. Удивительно, что Фил не поседел. Наверняка не знает, можно ли вообще со мной разговаривать.              — Я пойду, — тихо выдавливает он и, потупив глаза в пол, намеревается проскользнуть мимо. — У меня талон на одиннадцать.              — Фил, подожди, — делаю шаг за ним, а он вздрагивает, как от удара. Меня от этого передёргивает. Разве я тебя хоть раз бил?              Он останавливается. Сглатываю и мямлю:              — Я хотел извиниться за вчерашнее. Всё вышло... не так, как я планировал. Я не должен был тебя втягивать. Ты был у меня дома, а я повёл себя...              — Ты не втягивал, — он перебивает меня так резко, что это совсем не похоже на обычного Фила, и я затыкаюсь. — Я сам. Я сам остался. Я сам отвечал тебе. Я сам... — он запинается. Голос падает до шёпота: — Ты вообще ни при чём. Я знал, на что иду, и всё равно пошёл. Это мой грех. Не твой.              Твою ж мать. Он реально считает, что это грех, что он поддался искушению и теперь должен нести за это ответственность. Пиздец, блудный семинарист и орудие его личного грехопадения. Звучит, как название одной из книг Гарри Поттера.              — Алекс… — шепчет он.              — М?              — Ты глаза его видел?..              Хмурюсь:              — Чьи?              А-а-а, блять…       Ты про Калеба.              — Они были чёрные, — испуганно шепчет он. — Полностью чёрные.              Его голова слегка поворачивается, и я вижу его профиль.              — Я молился за тебя, — всё так же тихо продолжает он. — Всю ночь. И за себя, когда бежал к автобусной остановке. Я прочитал «Отче наш» четыре раза подряд. И ещё два раза, пока сидел в автобусе.               Как же он похож на своего отца.              — Фил, я не уверен, что видел, какие там у Калеба глаза. Ты накручиваешь себя.              — Я не могу из-за тебя молиться… — говорит он и мне слышится в его тоне подступающий плач.              Эй, солнышко, ты чего?..                      — …я не знаю, что со мной происходит, Алекс, но, когда я думаю о тебе, я не могу молиться. Не могу сосредоточиться. Всё, что я вижу, – это...              Ну да, избушку и ту ебучую атрибутику.              — ...то, как ты меня целовал.              А, ой…       А… ОЙ.              Мне надо ответить. Он ждёт ответа! А что сказать-то?!              Меня надвое разрывает! Одна часть хочет подойти, обнять его, сказать «прости, прости, прости» и больше не втягивать его в своё дерьмо. А другая – та, что принадлежит Калебу, – холодно напоминает: у тебя есть хозяин. И если он узнает, что ты тут стоишь в больничном коридоре и трусишься над семинаристом, он разорвёт вас обоих.              — Алекс!              Я оборачиваюсь. Мама выходит из кабинета, за ней – дядя Ноа.       Фух… как же вовремя.       У мамы в руках направление и бланки. У Ноа вид всё такой же заёбанный, но, кажется, слегка менее напряжённый.       Перевожу взгляд обратно на Фила.              — Пока, Алекс, — говорит он.              — Мама сказала, тебя не было вчера на службе, — тараторю, не желая отпускать его так скоро.              — Угу, — он всё ещё не поворачивается ко мне.              — Почему?..              Колеблется с ответом:              — Семинария. Много дел.              Ну да, конечно.              — А сегодня будешь?.. — спрашиваю.              — А-а… — наконец-то он хотя бы смотрит на меня через плечо. — А ты?              Молча киваю в ответ.              — Тогда буду, — отвечает он и сваливает в сторону процедурной.              Провожаю его взглядом. Сердце изнывает.       Фил реально влюбился? В меня?..              

†††

             Мама ведёт машину, как обычно, настолько сосредоточенно и деловито, будто сдаёт экзамен. Радио не играет. В салоне неприятно тихо. Дядя Ноа задремал на заднем сиденье, прижимая ватку к локтевому сгибу. У него взяли кровь, чтобы проверить показатели перед переливанием.       За окном мелькают столбы, над городом повисло серое небо, которое никак не может определиться – то ли плакать, то ли продолжать терпеть и хмуриться.              Молиться он, блять, не может...       Пока я стоял на коленях перед Калебом, этот стоял перед Богом. Представляю, в каком замешательстве находился Отец наш Небесный. Сидел там на облачке и смотрел вниз на то, как без пяти минут батюшка стоит на коленях и пытается молиться, а перед глазами у него – мой язык у его соска и моя рука в его штанах. И он такой: «Господи, помоги мне не думать о нём», – а Господь такой: «Сынок, ты пару часов назад позволил этому охламону общупать свой член, а теперь просишь Меня стереть тебе память? Я, конечно, Всемогущий, но ты малёхо не прихуел?»       И ведь наверняка Фил не просто молился. Он, сука, каялся. Наизнанку выворачивался.              Такие похожие, но такие разные...       Оба ползаем у ног Бога, да вот Бог у нас, Филыч, всё-таки не один на двоих.       Интересно, а он имя моё в молитве называет? «Господи, прости раба Твоего Алекса...» Или просто «его»?       Я прямо слышу: «Помоги ему, Господи, он не ведает, что творит». Ведаю, Филыч. В том-то и дело – я всё ведаю. И я не просто творю, я, блять, вытворяю.              — Надо в супермаркет, — говорит мама, сворачивая на съезд. — У нас дома ни молока, ни хлеба...       ...ни зрелищ. Хотя одно там бегает, лохматое. Надеюсь, моя комната уцелеет.              «Это мой грех. Не твой».              Ну не дурак ли? Я же сам на него залез. Сам поцеловал. Сам руку в штаны запустил.              «Нет, это я виноват, я поддался» - бла-бла-бла, бред сивой кобылы.              Я, вообще-то, живой человек, не надо меня выкидывать со счетов. Я тоже хотел тебя, Филыч, да и, чтоб его, до сих пор хочу. Эт, вообще-то, наш общий грешок.              Сглатываю.       Облизываю губу.              Невольно представляю, как ректор вызывает его и спрашивает: «Филипп, сын мой, почему ты краснеешь при слове содомия?» И он сразу же думает обо мне, о моём голосе, о моих руках, о том, как я целовал его грудь и спрашивал, грех ли это.       Господи, Фил, ну какой из тебя батюшка? Ты же и сам таешь, как тот воск церковный. Ты же впускаешь мой язык в свой рот и стонешь, как...       Стоп.       У меня сейчас встанет прямо в машине. Мама рядом, сбавляю обороты.              Она паркуется, будит Ноа. Мы втроём выходим из машины, заходим в супермаркет. Мама берёт тележку, я хвостиком иду за ней. Дядя Ноа тормозит у витрины с пивом и причмокивает.              — Алекс, возьми гречку, — мама указывает на полку. — Вон ту, в красном пакете.              — Ага, — закидываю гречку и продолжаю семенить следом, думая о своём.              Занятная ночка вышла. У всех.              «Ты глаза его видел?»              Блять, Фил, видел. Конечно, видел. Я их каждый раз вижу, когда он злится или когда хочет меня. Но ты-то, ты-то зачем увидел?! Зачем я тебя поцеловал? Зачем ты ответил?              Потираю переносицу.              Бо-о-оже, ты ведь реально испугался. Четыре раза «Отче наш»? Да я и на первом разу запинаюсь после слов «хлеб наш…»       Как там…       Стыдобища какая. Молитву забыл.       Короче, прости, Фил, мой демон немного нихуя себе какой ревнивый.              Подходим к кассе. Помогаю маме выгребать из тележки продукты. Дядя Ноа подходит сзади, пристраивает в общую кучу две бутылки пива и пачку солёных кренделей.              — Ты не жилец, — комментирует мама.              Беру пакет, раскрываю его, собираюсь начать складывать покупки, как вдруг мимолётом мой взгляд цепляется за Розали, стоящую у соседней кассы. Около её ног привалились три тяжёлые сумки. Выглядит уставшей.              — Ноа, помоги маме, — бросаю ему и сам иду к Розали.              Она расплачивается и совсем не замечает меня.              — Привет, — говорю.              Она дёргается от неожиданности и, осознав, кто перед ней, расплывается в улыбке:              — Привет, — поворачивается к кассиру и забирает сдачу.              — Давай помогу, — киваю на её сумки.              — Помоги-помоги, — щебечет мама.              Закатываю глаза. Услышала.              — Если не трудно, — Розали протягивает одну сумку.              Фыркаю и забираю все три.              — Неудобно как-то, — бурчит она.              — Ничего неудобного здесь нет, — ворчу, выходя из супермаркета.              Она немного обгоняет меня, а я плетусь сзади, стараясь попадать в её следы, чтоб не поскользнуться. Сракопад жуткий, хоть бы песком присыпали, не знаю.       Поднимаю голову и понимаю, что мы идём в сторону дома Джереми. Сердце начинает тревожно ускоряться.              — А почему мы идём к Холдену? — спрашиваю.              — Мы с прихожанами помогаем ему, — отвечает Розали. — Он же в супермаркете нормально не скупится сам – либо забудет, что надо, либо возьмёт не то, либо деньги потеряет. Ему государство и так их немного платит.              Желудок неприятно скручивает…       Надо было в туалет перед выходом сходить.              — Я раз в неделю заношу ему продукты, — продолжает она. — Мясо, крупы, молоко. Соседи иногда хлеб оставляют.              Мы подходим к дому. Розали поднимается на крыльцо, стучит в дверь.       Тишина.       Она стучит громче:              — Джереми! Это я, Розали! Я продукты принесла!              Снова тишина.              — Может, ушёл куда? — спрашиваю, а у самого дыхание перехватывает и ноги подкашиваются.              Да, определённо, надо было сходить в туалет. Прям в жар бросает.              — Он боится по улице ходить, — ворчит Розали, проходя мимо меня и скрывается за углом.              Бегу за ней.       Проходим двор. Розали стучит в заднюю дверь.       Снова тишина.              — Не нравится мне это… — шёпотом растягивает она.              Подхожу к окну, принимая вид встревоженного человека, и заглядываю внутрь. Розали стоит рядом, тоже прижимаясь лицом к стеклу.              — Темно, — говорит она.              — А уехать он никуда не мог?              — Нет.              Она отступает в сторону, хмурится, поджимает губы и осматривает двор. Наблюдаю, как она сбегает по ступенькам и опускается на корточки перед горкой камней.              — Ты чего?              — Ключ, — она вытаскивает самый маленький камень, и я понимаю, что это муляж. — Мы специально сделали запасной на тот случай, если Джереми забудет свой внутри или потеряет.              Она вынимает ключ, поднимается обратно и вставляет его в замок. Дверь открывается. Розали влетает внутрь:              — Джереми! Ты дома?! Джереми!              Перешагиваю порог и замираю, как вкопанный. Меня накрывает. Чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Дышать становится тяжелее. От шеи к желудку прокатывает обжигающая тревожная волна. Пальцы подрагивают.       Наверное, дело всё-таки не в кишках…              — Джереми! — снова кричит Розали.              Сглатываю. Медленно вхожу в дом. Поворачиваю голову к той комнате, которую видел вчера через окно. Маленькая, тесная. Привет, заляпанный красками стол. Привет, плюшевый зоопарк. Привет, обклеенные детскими рисунками стены. Вчера вы казались мне мерзостью, а сегодня я хочу попросить у вас прощения.              Никто не протрёт больше твою древесину, заляпанный красками стол. Прости.       Никто не пришьёт вам отпавшие носы, плюшевые игрушки. Простите.       Никто больше не будет радоваться вам, неуклюжие детские рисунки. Простите…       Мне очень, очень стыдно.              — Его нет, — говорит Розали, возвращаясь. — Вещи на месте, но его нет.              Она достаёт телефон и выходит в прихожую. Слышу, как она набирает номер, как говорит: «Алло? Это Розали, я у Джереми, его дома нет...»       Дальше не слушаю.              Подхожу к столу. Треплю полуотпавшее ухо зайца.       Вчера я смотрел на тебя через стекло и думал: фу, зачем взрослому мужику плюшевый зоопарк. Сегодня я держу тебя в руках и понимаю: ты был его другом. Ты и остальные.              Сажусь на диван. Ох уж этот плед… Ну привет, Пикачу. Я тоже выбираю тебя. Когда-то я был твоим фанатом, в курсе? Мы с ребятами не одну пару кед истоптали, бегая по городу и ловя покемонов. Прикольная игра была, жаль, что забылась.              Плед сбит в комок. Подушка продавлена. Видать, Джереми годами на ней лежал.       Беру плед в руки. Мягкий… Пикачу выцвел на сгибе.       Не знаю, зачем я вообще-то что-то трогаю, но я не могу сидеть и ни хрена не делать. Совесть жрёт.              Бегаю глазами по полу. Линолеум. Крошки. Пыль…              Откидываюсь на спинку. Подушка лежит криво. Бесит. Тянусь поправить. Беру за угол и из-под наволочки выскальзывает сложенный пополам лист бумаги, летит на пол.       Похоже ещё один рис...              …стоп.                     Я ЗНАЮ ЭТОТ ШТРИХ.       Я ЗНАЮ ЭТОТ НАЖИМ.       Я ЗНАЮ ЭТОТ СПОСОБ РИСОВАТЬ ЦВЕТЫ НА ПЛАТЬЕ.              Нора. Это Нора! Она всегда рисовала себя одинаково – две косички, платье-треугольник, цветы – половинки круга по краям, потому что если она рисовала их целыми – они всегда получались кривыми! Она так гордилась своей идеей, что мы потом всей семьёй расхваливали её гениальность!              Глаза-точечки, улыбка до ушей, одна нога короче другой… с пропорциями у неё тоже было так себе. Рядом нарисована собака, брюхом к верху. В руке у Норы длинная игла с чёрной ниткой.       Хмурюсь, вглядываясь.              Нора нарисовала себя, зашивающую игрушечную собаку.       Она нарисовала, как она прячет что-то внутри.              Нора зашивает собаку, в котор...       …       твою мать.       ...       вот же дерьмо.       ...       бля-я-ять...       Я понял.       Я всё понял.              Нора говорит рисунками.       Не могла написать – нашли бы. Тайники – раскрыли бы, и вдруг это был бы не я? Но почему рисунки? Почему Джереми?              — Алекс, я позвонила, — Розали заходит в комнату. — Соцработник сказал...              Не слушаю. В ушах звенит. Блуждаю взглядом по комнате.       Я уверен. Здесь есть ещё. Она оставила что-то ещё. Не могла оставить только один. Она всегда рисовала сериями. Всегда.              «Алекс, это комикс, только без слов».              Без слов, Нора. Без слов. Я понял, всё без слов.              Стена. Десятки рисунков. Какие-то наверняка принадлежат Джереми. Как отличить? Как?!       Косички. Ищи косички. Треугольное платье. Цветочки по краям. Кривые кружочки. Ищи.              Вот. Радуга. Не её.       Вырванная страница из раскраски – точно не Нора.       Бабочка – тоже нет.              Где? Где ещё?       НОРА, БЛЯТЬ, ГДЕ ЕЩЁ?!              — ...Алекс, слышишь? — Розали прикасается к моему плечу, и я вздрагиваю, приходя в себя. — Пошли.              — Ага... — встаю с дивана, не сводя глаз со стены. Пальцы нащупывают в кармане сложенный рисунок. — Иду...              Вон тот. В углу. Да, ты, криво проколотый. Я вижу косички Норы. Дом? Кажется, дом. Окна – квадраты, дверь – прямоугольник, из трубы идёт дым. Нора сидит под деревом и кормит белку. У нас во дворе как-то завелась одна, было такое, было…              — Алекс! — Розали теребит меня за рукав.              Растерянно плетусь за ней, то и дело оглядываясь на угол.       Я вернусь за тобой, кривой листочек.