Ave, Хозяин!

      Сердце болит. Маме не расскажешь – не поймёт. Отцу не до моих соплей. Дядя Ноа ответит: «Ничего, малый, пройдёт, это просто возраст такой, когда у человека весь мир болит».       Интересно, в какой момент человек понимает, что живые люди – это небезопасно? Что каждое сказанное слово – это потенциальная осечка, ошибка, которую потом не исправишь? Почему мы вообще решаем, что бумага надёжнее, чем тот, кто спит с тобой под одной крышей или ест за одним столом?       Джереми закрылся. Нора... Нора тоже закрылась. Почему я не заметил, как она начала строить вокруг себя стены из папок, альбомов и бесконечных зарисовок, превращая свою жизнь в комикс? Это ведь чертовски удобно – быть в безопасности внутри собственного вымысла. Там ты бог. Там ты контролируешь сюжет, там ты можешь нарисовать себе счастливый конец или спрятать правду в животе у игрушечного пса, и никто не докопается, потому что никто не умеет читать между строк.       Мы перестаём доверять, потому что боимся оказаться неверно истолкованными. Боимся, что наше «я» разобьётся об чужое непонимание. И вот мы уже не говорим – мы оставляем улики. Мы ждём, что кто-то придёт, пролистает наши каракули и скажет: «Я понял». Но мы же сами делаем всё, чтобы нас не поняли. Парадокс.              Нора любила зависать в магазине с комиксами. Бегала вдоль рядов, как одержимая. Точно… был день, когда она жаловалась на боль в животе, и поэтому осталась дома. Я тогда собирался в очередной поход с кружком скаутов. Перед выходом из дома заметил, что Нора лежит на диване в гостиной и читает свежий выпуск, бурчит. Я спросил её, почему она возмущается, а она ответила: «Да его ранили в правую ногу, а на следующей странице рану изобразили на левой». Она умела находить ляпы, а я всегда хавал всё без разбору, не уделяя внимание деталям.       Я поцеловал сестру в лоб, развернулся уходить, а она кинула мне в спину: «Когда создам свой комикс, буду рисовать так, чтоб не перепутали».              Тогда я счёл это милым, очередным увлечением, которое перегорит через неделю. Кто бы мог подумать, что она готовила серию за серией, чтобы потом я искал в них смыслы.       Прости меня, Нора. Я ведь не смотрел. Я думал, это обычное хобби.              — Слушай, Алекс, я тут нашла потрясающий рецепт запеканки, — говорит мама и машина тормозит на красном свете. — Там такая корочка из сыра, просто пальчики оближешь! Нужно будет завтра с утра заехать на рынок, купить тот самый творог, который привозят с фермы, он такой нежный, совсем не кислит. Или лучше сделать мясо по-французски? У дяди Ноа опять изжога, надо что-то полегче, может, суп-пюре из брокколи? Как думаешь, он съест брокколи, если я добавлю туда побольше сливок? А, Ноа, съешь брокколи? Почему я сразу сливки не купила, они ж, вроде как, на акции были…              — Джереми пропал, — бросаю, заставляя её умолкнуть.              Устал слушать болтовню.       В салоне моментально воцаряется тишина.       Ура.              — Что ты сказал? — мама поворачивается и её брови удивлённо ползут вверх. — В смысле пропал?              Мамуль, в самом что ни есть прямом. Не тупи, пожалуйста, я и так раздражён.              — Я помогал Розали сумки до его дома отнести. Мы дверь запасным ключом открыли.              Загорается зелёный.       Мама хмурится, переводит взгляд на дорогу, и машина снова трогается с места. Дядя Ноа шмыгает носом и продолжает молчаливо смотреть в окно.              — Розали сказала, он никуда не стал бы уходить, — продолжаю изображать из себя встревоженного мирного жителя. — Они с прихожанами, оказывается, ему помогают.              Мама вздыхает:       — Да, я слышала. Отец Феофан о нём заботится. И Розали молодец, не оставляет его.              — А почему я о нём ничего раньше не слышал?..              — Слышал бы, если б чаще в церковь ходил, а не когда тебя попросили. Или интересовался жизнью прихода. Или с нами разговаривал хоть иногда.              Ох, началось.              — Вы с отцом – два сапога пара. Всё в себе, всегда в себе. А вокруг вас, вообще-то, есть такая штука, которая называется «социум». И у ближних наших есть тоже проблемы, радости и горе. Ты даже не знал, что Джереми – прихожанин и что его все опекают. А ведь мог бы…              — Оставь парня в покое, — с отвращением говорит дядя Ноа. — Тошно от твоих лекций. Он не обязан поголовно знать каждого убогого в этом городе.              — Я не говорю, что обязан. Я говорю, что надо быть внимательнее. К себе, к людям, к семье, в конце концов.              — Я внимательный, — отвечаю, отворачиваясь к окну.              Мама открывает рот, и я уже слышу сдавленный звук, но дядя Ноа весомо кашляет, и она замолкает.       Мы выезжаем на трассу. Снег летит в лобовое стекло, дворники усыпляюще скребут туда-сюда.              — Розали собирает прихожан, — продолжаю, нарушая тишину. — Будут искать Джереми, я вызвался помочь.              Мама удивлённо зыркает на меня:              — Это хорошо, Алекс. Молодец.              — Я с вами, — подаёт голос дядя Ноа. — Цезаря погоняю, заодно следы поучу брать. Пёс у меня умный, а практики мало.              Мама смеётся под нос:              — Смотри, не напугай прихожан своим зверем.              — Ничего, потерпят. Я же от их молитв не шугаюсь.              — Кстати, Алекс, — мама понижает голос, будто собирается спросить о чём-то неприличном: — А что Филипп делал в больнице?              — Не спросил. Мы только перекинулись парой слов, он торопился. Но Фил сегодня будет на службе. Надеюсь…              Подъезжаем к дому.       Мама глушит двигатель, дядя Ноа тянется, хрустит шеей.              — Слава богу, — зевая, говорит он. — Дома.              Вываливаюсь на улицу. Телефон в кармане вибрирует. Достаю.       Пришло новое сообщение. О, надо же, кто написал.              Фил: ты уже уехал из больницы?              Оборачиваюсь – мама выходит из машины, дядя Ноа вылазит следом, поддерживая дискуссию о брокколи.              Я: только домой заехали. А что?              Молчание.       Не свожу с экрана глаз.       Проходит секунд двадцать.              Фил: а, понял. тогда ничего. Извини.              И это ты так долго писал?!              — Ты идёшь? — зовёт мама с крыльца.              — Сейчас, — бурчу, не поднимая головы.              Бесит это «ничего». Сказал «а», будь добр, говори и «б».              Я: Фил, не выёбывайся. Говори, что надо, или я сейчас разворачиваюсь и еду обратно в больницу. Тогда ты точно не отмажешься.              Телефон сразу же жужжит в ответ:              Фил: не надо!       Фил: не приезжай, пожалуйста.       Фил: я уже ухожу. Хотел поговорить.       Фил: ты не думай, я ничего такого не имею в виду.       Фил: не хочу, чтобы между нами было недопонимание.       Фил: мне показалось, я был слишком резким.              Вздыхаю, закатывая глаза.       Святой человек. Думает о ближнем своём.              Был слишком резким… Это ж пришло в голову написать такое.       Господи, Фил, ты у меня, блять, прямо-таки победитель в номинации «Плохиш года». Ну пошалил немножечко, ну и ладно. Думаешь, спиной ко мне постоял, и я обиделся?              Я: Фил, назови адрес. Я приеду, и мы нормально поговорим.              Я уже замёрз стоять у машины. Ещё и экран из-за снежинок на пальцы плохо реагирует.              Фил: я не хочу тебя напрягать.              Я: адрес, пожалуйста.              Фил: та не надо.       Фил: я сейчас тоже буду занят, мне ещё надо кое-что забрать.       Фил: а к тому моменту уже у тебя может не быть свободного времени.       Фил: и ещё ты сам болеешь.       Фил: сегодня кстати выглядел лучше.       Фил: не хочу, чтобы ты снова слёг с температурой.              ЁБАНЫЙБЛЯТЬНАХУЙ.              Я: ФИЛИПП. АДРЕС.       Я: и пиши одним сообщением, пожалуйста.              — Алекс! — голос мамы с крыльца. — Ты оглох?              Прилетает геолокация.              — Иду! — кричу в ответ, открывая метку.              Отлично, он хочет, чтобы я приехал к нему домой…       Захожу в прихожую, скидываю ботинки и топаю на кухню. Мама, судя по звукам, разбирает пакеты.              — О, какие люди, — слышу от дяди Ноа.              Ступаю на порог кухни:              — А кто та…              За одним столом с моим отцом сидит Калеб. Устроили чаепитие.              — Здравствуй, Алекс, — мурлычет он. — Решил познакомиться с твоими родителями как подобает. А то как-то неудобно, с их сыном встречаюсь…              ЧЁ.       Тишина.       Мой желудок урчит неуместно громко.       Калеб расплывается в ехидной улыбочке:              — …постоянно около калитки, когда возвращаюсь домой, а нас с вами, — он переводит взгляд на маму, — по сути, разделяет только один забор. Живём бок о бок, надо начинать дружить. Вот вы ко мне приходили, а я что-то никак времени не нахожу заглянуть к вам. Непорядок.              Он смотрит на меня взглядом, в котором читается: «Словил инфаркт, милый?».              — Как ты себя чувствуешь, Алекс? — спрашивает он. — Надеюсь, я тебя утром не разбудил? У тебя окна были нараспашку, а я очень громко возился во дворе.              — Спал, как убитый, — цежу в ответ, опуская взгляд на его ступни.              Около них сидит мой карлик и трётся головой о его ботинок. Тебе повезло, что ты не дяде Ноа в подарок достался, мелкий. Он бы из тебя такую любвеобильность мигом выбил.       Подхожу к столу, намереваясь сесть рядом с папой, но Калеб подхватывает ножку стула носком и тянет на себя:              — Садись, — говорит и поправляет его за спинку.              Сверлю его красноречивым взглядом и нехотя опускаюсь рядом.       Наши бёдра оказываются неприлично близко…              Мама разливает чай по кружкам, папа начинает рассказывать, как увидел Калеба во дворе. Я очень-очень-очень пытаюсь его слушать, но ладонь Калеба, которая по-хозяйски легла на моё колено, забирает всё внимание. Она уверенно ползёт вверх и останавливаться совсем не собирается.              Ноа включается в разговор и тут же на кухню, видимо, услышав голос хозяина, прибегает Цезарь. Он смотрит на Калеба, замечает бесёнка и начинает рычать.              — Цезарь, фу! — командует дядя Ноа.              Пока все смотрят на пса, рука Калеба забирается ещё выше и ладонь уверенно накрывает мой член через джинсы.       Резко втягиваю воздух сквозь зубы и выпрямляюсь, вжимаясь в стул.       Мама встревоженно поворачивается:              — Ты в порядке?              — Чай… горячий, — голос сиплый. — Пальцы обжёг.              Хватаю кружку и пытаюсь утопить свои эмоции в кипятке.              Как хорошо, что скатерть длинная. Как плохо, что она шуршит.       Калеб рукой не двигает. Держит её на месте, а у меня кровь к члену приливает, и он вот-вот упрётся в его пальцы. Пиздец, внизу живот так сладко скручивает, что аж больно.              — Мы сегодня Розали встретили, — говорит мама, — представляете, Калеб, она переживает, что Джереми мог пропасть.              — Да вы что? — хмурясь, спрашивает он серьёзным тоном. Его пальцы начинают медленно сжиматься. — А почему она так думает?              Упираюсь локтем в стол, впечатываюсь ладоней в лоб, и прячу своё покрасневшее лицо от домашних. Взгляд ненароком падает на руку под столом.       Облизываю губу, стараясь контролировать дыхание. Закрываю глаза.       Я совсем не слушаю, что рассказывает мама. Я просто хочу выдохнуть как можно менее заметно, я просто хочу выдохнуть, я просто хочу…              Мгх…              БЛЯТЬ. ВЫДАЛ ВСЛУХ.              Хватаю кружку, давлюсь чаем и как бы невзначай продолжаю протяжённо, на высоких нотах мычать, будто вспомнил что-то ну о-о-о-очень важное:              — …м-м ещё Розали хочет устроить поиски, — ляпаю с поддельной заинтересованностью, чтоб уж совсем не спалиться.              — Алекс вызвался помогать, — добавляет мама.              Калеб поворачивается ко мне:              — Какой молодец, — ласково тянет он, поглаживая мой стояк.              Как же хочется раздвинуть бёдра шире…              — Думаю, на поиски Джереми большая группа соберётся, — продолжает мама.              — Ничего, решим эту проблемку, — с азартом отвечает Калеб, и я вдруг слышу его судорожный вдох.              Опачки.       Кое-кто увлёкся и забыл, с кем говорит.                     — Я про пропажу Джереми, — добавляет он, поворачиваясь к маме с дежурной улыбочкой и крепко сжимает мой член, вкладывая в свою хватку эмоциональный ответ на мои мыслишки.       Блять, я сейчас кончу себе в трусы…              — Спасибо, Калеб, — говорит папа. — Хорошо, когда есть надёжные люди.              Ещё одно движение и…              — Мне пора, — говорит Калеб и встаёт. Рука скользит по моему бедру на прощание.              — Алекс, проводи гостя, — просит мама.              Не-не-не, только не сейчас! Моего бесстыжего приятеля невозможно не заметить, если я встану.       Божечки, все же смотрят…       Папа смотрит. Мама смотрит. Дядя Ноа смотрит. Даже Цезарь, чтоб его, смотрит!              — Да сиди, — с ухмылкой говорит Калеб. — Я сам выйду, всё в порядке.              — Нет, я проведу…              Мне придётся. Ты видел, с каким укором на меня зыркает мама?              Колено врезается в край стола, я шикаю от боли, чашки подлетают вверх, чай расплёскивается на скатерть и, как вишенка на торте – из кармана вылетает телефон и летит к ногам Калеба. Практически в согнутом положении подлетаю к нему, наклоняюсь за телефоном и стараюсь не поворачиваться к домашним лицом.              — Осторожнее надо быть, — слышу строгий голос отца.              Калеб многозначительно молчит и выходит в коридор. Плетусь за ним.       Он останавливается у порога, поворачивается ко мне и кивает на бесёнка, который плюхается на пол у моих ног.              — Этого одного не оставляй, — вполголоса говорит он. — Весь дом разнесёт. Мальчик капризный.              — Зачем ты вообще его подарил? Я не умею обращаться с бесами. Я даже не знаю, чем их кормить!              Калеб усмехается. Наклоняется, треплет бесёнка по голове. Тот жмурится, выгибает спину и трётся о его ладонь. Мелкий предатель.              — Ты же хотел быть хозяином, — говорит Калеб, выпрямляясь. — Вот, пожалуйста. Научись сначала бесом управлять. Потом поговорим о большем.              Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. Его пальцы впиваются в мою поясницу, а моя ладонь – в его грудь.              — Пусти, — шепчу, отталкивая его. — Мама увидит.              — Не увидит, — так же тихо отвечает он и целует меня в лоб.              Губы задерживаются там на солидных секунд пять.       Закрываю глаза. Выдыхаю.       Люблю, когда меня целуют в лоб. Успокаивает.              Калеб поглаживает мою спину, задерживает ладонь на талии, скользит вниз и…              …       Лезет в мой карман?!              Распахиваю глаза и вижу, как он разглядывает рисунок, который я спёр у Джереми. Он замечает мою реакцию и тут же вскидывает руку, чтоб я не добрался до своей улики.              — Отдай! — тянусь, как ребёнок за конфетой. Осталось только попрыгать.              — Не-а, это я заберу себе, — отвечает он, зажимает рисунок в зубах и запрокидывает голову.              — Калеб, пожалуйста, отдай!              Уворачиваясь от меня, он срывает с крючка свою куртку. Хватаю его за рукав.       Он смотрит на мои пальцы, потом в глаза. Вытаскивает из зубов рисунок, складывает его вдвое, засовывает в карман куртки и убирает мою руку:              — Не кипятись. Отдам, но немного позже.              Хочет что-то добавить, но замирает, глядя мне за плечо. Я оборачиваюсь – бесёнок сидит на полу, жалостливо глядя на нас огромными глазами и протяжно вздыхает.       Калеб смеётся себе под нос:              — Ревнует, кажется, — шепчет он. — Приучай.              Поправляет на мне ворот. Подмигивает:              — Удачи с поисками.              Дверь за ним закрывается.       Бесёнок подползает на четвереньках, надоедливо трётся о мою лодыжку, щекочет своим маленьким тельцем, трётся снова и требовательно пищит.              — Ну чего тебе? — смотрю вниз.              Он сидит на полу, задрав мордочку.              — Сначала трёшься о его ногу, — шепчу, кивая в сторону закрытой двери. — А теперь хочешь ко мне?              Бесёнок драматично вздыхает и снова трётся о мою щиколотку, но уже вяло, демонстративно страдая. Косится на мою руку.              — Ладно, иди сюда.              Опускаюсь на корточки и тереблю его макушку. Он довольно зажмуривается, издавая урчащие звуки.              — Предатель.              Он открывает один глаз, смотрит на меня, щурится и его культя прытко облизывает мой палец.              — Фу! — резко отдёргиваю руку.              Какая мерзость!              Брезгливо вытираю палец о джинсы.       Фу.       Фу-фу-фу!              Бесёнок самодовольно сидит на полу. Прямо как Калеб. Ну, блять, какой хозяин, такой и питомец. Не хватало, чтоб он ещё усмехаться научился.              — Ты это больше не делай, понял? — шиплю, показывая ему палец.              Он театрально, нарочито медленно, облизывает свои собственные лапки, глядя мне в глаза.       Фу, чёрт ебаный.              Шкандыбаю в сторону гостиной. Бесёнок плетётся рядом. Только и слышно его когти по полу.       Господи… если раньше я думал, что живу в очень плохом анекдоте, то сейчас чувствую себя героем стихов Гёте. Там у мальчика сурок всегда с ним, а со мной, блять, личный бес. Брожу с влажными трусами и надеждой, что никто не заметит, как у меня член сдвинулся…       Неудобно-то как.              Поправляю его.              Надо переодеть трусы…                     — Ты мне весь пол исцарапаешь, — обращаюсь к бесёнку. — И да, я говорю с тобой вполне серьёзно. Ещё раз меня лизнёшь – в клетку посажу, попрошу дядю Ноа помочь смастерить. Будешь там с Цезарем сидеть.              Вхожу в гостиную.       Бесёнок проскальзывает вперёд, устаивается на ковре, переворачивается на спину, пузом к потолку, и блаженно закрывает глаза.       Присаживаюсь на корточки перед шкафом и открываю шухлядки. Мама хранит там всё, что считает важным, включая наши с Норой грамоты и поделки. Здесь наша история.       Достаю картонную папку, на которой фломастером написано: «Самое дорогое».       Сажусь на диван, кладу её на колени. В комнату, с кружкой в руке, заходит мама.              — Что-то ищешь? — спрашивает.              — Уже нашёл, — показываю папку. — Хочу поностальгировать.              Она улыбается с доброй грустью, ставит кружку на столик и присаживается рядом на диван:              — Подвинься. Вместе посмотрим.              Она забирает папку и открывает её.              На первом листе непонятные каракули. Мама улыбается и говорит, что я это нарисовал в четыре года. Гордится, боже… Перелистывает ещё несколько моих художеств, восхваляя их, как великие шедевры, а потом натыкается на два дневника малыша. Говорит, там первые слова – мои и Норы, – первые фотографии, первые рубежи.              — Ты первое слово сказал «дай», — читает она. — А Нора – «мама». Ты пошёл в десять месяцев, а она – в год и два. Ты был тяжелее. Врач говорил, что мы тебя перекармливаем.              Усмехается. Я молчу.              Ага, а вот и грамоты Норы. «За победу в конкурсе рисунков». «За лучшую поделку из природных материалов». Помню, как мы с ней в лес отправлялись собирать всякую ерунду.       Мама листает дальше. О, а вот и её рисунки. Первые, ещё детские. Кривой домик, забор, солнце в углу листа, три галочки над крышей – птицы. Потом пошли серии с сюжетами, которые я не смотрел…              — Она хотела их в рамки повесить, — тихо говорит мама.              А мы так и не повесили. Как обычно – руки не дошли.              Парк. Утки. Папа в той самой шляпе, которую он потерял в моё десятилетие. Оставил на скамейке, а когда вернулся – её уже не было. Нора, как всегда, изображала себя в платье в горошек. Господи, помню, как однажды её летний сарафан зацепился за качели, а потом по накатанной – визг, слёзы, мама с иголкой…              Лес. Лошадь. Нора верхом.       Стоп...              — Погоди, — забираю у мамы этот рисунок.              Лошадь вроде обычная – коричневая, морда длинная, грива палками. А вот морда жёстко закрашено, с нажимом.       Хмурюсь:              — Почему она её зачеркнула?              Мама пожимает плечами:              — Наверное, не понравилось, как нарисовала. Она иногда так делала с неудачными рисунками.              Рисовала лошадей? Бред. Котов и белок – да. Дом – да. Меня – кривого, с ушами как у чебурашки – тоже да. Но лошадь? Откуда она взялась? Может, в школе задавали? Ага, конечно – зарисуйте лес и закрасьте морду лошади так, чтоб бумага начала рваться. Дети закрашивают осторожно, а это будто не морду черкали, а лицо чьё-то квасили.              — Можно я это себе заберу? Повешу в комнате.              — Забери, — говорит мама и закрывает папку.              Нора никогда не ездила на лошадях. Если она рисовала серию своих дней – откуда она взяла эту лошадь?       Мама кладёт руку на моё плечо:              — Ты какой-то задумчивый. Всё в порядке?              — Да. Нору вспоминаю.              Мама прижимается губами к моей макушке, гладит мои волосы, улыбается.              — А, знаешь что, — она открывает папку и достаёт рисунки, — прямо сегодня поеду и куплю рамки. А вечером мы с тобой повесим её рисунки, где захочешь.