Ave, Хозяин!

      Захожу в комнату и челюсть отвисает.       Одеяло с кровати стащено и скручено в клубок в углу. Подушка валяется под столом. Книги разбросаны по полу – страницы вырваны, корешки переломаны, конспекты, которые я готовил к колледжу, разорваны в мелкие клочки. Мой старый рюкзак выпотрошен, содержимое – ручки, зажигалки, фантики – раскидано по всей комнате.              — Ты чё натворил, карлик? — медленно поворачиваюсь к нему и еле держу себя в руках, чтобы не схватить его за шкирку и не прибить на месте.              Он смотрит на меня с самым невинным видом и быстро-быстро моргает глазищами. Хватаю его за плечо и втаскиваю в комнату. Захлопываю дверь.              — Тебя что, нельзя вообще без присмотра оставлять? — рычу, откидывая ногой одеяло.              Ему плевать. Сидит, моргает, в ухе ковыряется.       Ну уж нет, дорогой, сам испёк – сам и кушай.       Хватаю его за лапу и тащу в центр комнаты:              — Давай, начинай убирать. Твоих лап дело.               Звуки непереводимых завываний. Маленький чёрт вырывается, даже попытался меня укусить, отбегает к стене, плюхается на задницу, и подозрительно зависает на прикроватной тумбочке.       Перевожу на неё взгляд. Там стоит стакан с водой. Старая привычка.       Возвращаю внимание на чертёнка. Он лыбится. Ты что задумал, паскуда?              — Что бы сейчас не происходило в твоей маленькой тупой голове… — всё, что успеваю сказать, потому что в следующий миг он летит к этой самой тумбочке и скидывает с неё стакан.              Какое счастье, что он не разбивается…              — Ах ты сукин сын!              Бесёнок срывается с места – я за ним. Он под кровать – я рукой шарю, не достаю. Вылезает с другой стороны – пытаюсь ухватить за лапу.              — Я тебя урою, мелкий!              Пытается снова укусить меня, но я хватаю его за шкирку, как мама-кошка своих котят, и прижимаю к полу. Он вертится, пищит, лапами упирается.              — На меня смотри! — кричу на него шёпотом, а он отворачивается.              Усиливаю хватку, и он вынужден подчиниться. Злой, как чёрт… а, ну да.       Уверен, он бесится, потому что проиграл.              — Не ты здесь главный, карлик.              Молчит. Плюётся. Пшикает в мою сторону.              — Прекрати, — тащу его к одеялу и тыкаю мордой. — Смотри, что ты натворил. Вся комната разъёбана! И ты её сейчас всю уберёшь. Понял?              Сопит, но не вырывается.              — Понял, я спрашиваю?!              Он презрительно фыркает и медленно кивает.       Отпускаю.       Бесёныш встаёт, отряхивается, обиженно хмурится и, схватив одеяло за край, тащит его на кровать. Следом туда же отправляются подушки. Сажусь на пол и собираю клочки конспектов. Пиздюк складывает в кривую стопку книги.       Почти через полчаса в нашей маленькой обители наступает идиллия. Я доволен.       Бесёнок садится рядом на полу, но спиной ко мне. Всё ещё дуется.              — Эй, — говорю.              Молчит.       Тянусь, глажу его по голове. Дёргается сначала, потом расслабляется.              — Не дуйся, — бурчу. — В следующий раз будешь думать, прежде чем всё разносить.              Он громко вздыхает и чуть-чуть прижимается к моей ноге.              — Мир? — протягиваю ему мизинчик.              Он пихает меня лапой в ответ. Надеюсь, это значит мир.       Достаю из кармана телефон и моментально вскакиваю на ноги, отшвырнув его в сторону. Я через десять минут должен быть у Фила!       Скидываю футболку, натягиваю чистую. Штаны снимаю, трусы тоже в стопку грязных шмоток. Выхватываю с полки свежие джинсы.              — Бля, бля, бля, — шепчу, прыгая на одной ноге, потому что вторая запуталась в штанине.              Чертёнок, гад, сидит на кровати и наблюдает. Уши торчком, в глазах – плохо скрываемое злорадство. Только что дулся, а теперь ему весело. Паразит.              — Не смотри на меня так, — рычу, наконец пропихиваю ногу куда надо и дёргаю молнию. — Твоя вина, что я опаздываю.              Он фыркает и отворачивается с видом «а меня вообще не волнует».       Носки где? Где носки, блять? Шарю по полу - один под стулом, второй, сука, в рюкзаке. Походу, пиздюк закинул.       Вытряхиваю. Надеваю первый попавшийся, даже не проверяю, парные ли.       Телефон! Куда я кинул телефон? Только что ж в руках держал, да блять!       Кидаюсь к кровати, раскидываю подушки. Бесёнок подпрыгивает и возмущённо пищит – я его локтем снёс.              — Не пищи, если бы не ты, я бы не мельтешился сейчас!              Телефон под одеялом. Хватаю. Экран горит: три пропущенных от Фила. И сообщение: «Ты где?»              Пальцы от волнения дрожат. Печатаю:              «Уже выхожу, через пять минут буду»              Пиздёж. Стираю.              «Через две минуты выхожу»              Бесёнок спрыгивает с кровати, копается в столе и вытаскивает пачку сигарет.              — А ну положи! — практически кричу. Он зажимает пачку в кулаке и смотрит на меня с желанием устроить очередную потасовку. — Я сказал – положи, карлик! У меня нет времени с тобой воевать! И сиди тут тихо, не смей высовываться никуда без меня.              Пихает сигареты обратно с настолько обиженным видом, что я чувствую себя виноватым.       Вылетаю из комнаты.       Хватаю куртку с вешалки и на ходу протискиваюсь в рукава.              — Ты куда? — спрашивает мама, выходя в коридор.              — К Филу, — отвечаю и захлопываю дверь.              Несусь на остановку. Автобус через три минуты. Если опоздаю – следующий придётся ждать аж целых полчаса. У меня нет столько времени! Я уже как минуты две должен быть у Фила.       С неба летит мокрый снег. Через минуту превращается в дождь. Волосы липнут к лицу, футболка начинает мокнуть от моего же пота.       Вылетаю на остановку. Зелёная коробка с мутными окнами поджидает меня на месте. Двери открыты, и я с облегчением выдыхаю. Успеваю.       Водитель сидит, развалившись на месте, и тупит в телефон.              — Эй! — машу рукой. — Подожди!              Поднимает голову. Смотрит на меня. Я уже почти у двери, руку тяну, улыбаюсь даже, мол, мужик, спасай. Он, ухмыляясь, отводит взгляд, нажимает кнопку, и двери со вздохом закрываются прямо перед моим носом.              Автобус дёргается и уезжает.              Я стою. Дождь заливает лицо, стекает по губам. В голове белый шум. Ни чувств, ни эмоций, одни маты, и те вслух:              — ДА БЛЯ-Я-ЯТЬ!              Водитель в ответ издевательски сигналит и сворачивает за угол. Хвост автобуса тает в серой пелене.       Мудила ебаный.              Достаю телефон. Сенсор тупит. С нетерпением тыкаю в приложении такси. На экране всплывает:                     «Поиск машин...»              Кружок вертится.       Кружок вертится….       КУЖОК, БЛЯТЬ, ВЕРТИТСЯ…                     «Машин поблизости не найдено. Попробуйте позже»              КАКОЙ ПОЗЖЕ?! ДАВАЙ ЕЩЁ РАЗ.              «Машин поблизости не найдено. Попробуйте позже»              СУКА. НИ ОДНОЙ МАШИНЫ?! ВЫ СГОВОРИЛИСЬ ТАМ ВСЕ?!              Открываю карту. До Фила два с половиной километра. Можно немного сократить через сквер и стройку. Если бежать, в минут пятнадцать-двадцать уложусь. Закидываю телефон в карман и на ходу застёгиваю молнию куртки. Заедает… Дёргаю её, матерясь под нос, и наконец-то замок поддаётся.              Ну всё, погнали       Срываюсь на бег.              Кроссовки чавкают по лужам, вода разлетается веером из-под ног. Мелкие льдинки шуршат по асфальту. Дождь неприятно хлещет в лицо, горло прожигает насквозь. Надо меньше курить. Надо контролировать дыхание.              Вдох через нос.       Выдох через рот.       Вдох через нос.       Выдох через рот…              Машин нет, повезло. Пролетаю перекрёсток на красный. Под ногами разбитый асфальт и ямы с водой. Перепрыгиваю через лужу, приземляюсь в другую. Блять, кроссы теперь мокрые.              В кармане вибрирует телефон. Наверное, снова Фил. Не могу сейчас ответить, извини.       Забегаю в сквер, поскальзываюсь на листве и взмахиваю руками, старательно удерживая равновесие. Сердце в жопу упало.       Не тормози, блять, не тормози, твою ж мать. Фил ждёт. Давай, ты должен успеть к нему, пока он ещё свободен от своих святых дел.              Ещё шесть минут. Четыре квартала.       Выхватываю телефон из кармана на бегу, сбрасываю звонок от Фила и управляю клавиатурой голосом, глотая слова:              — Брат, я бегу, просто пиздец, такси нет, автобус уехал, я уже почти на месте, жди!              Отправляю, не перечитывая. Прячу обратно.       Вылетаю к дороге. Светофор горит зелёным – ускоряю темп, перепрыгивая через бордюр и чуть не цепляясь ногой. Дом отца Феофана за углом. Две минутки, ещё две минутки!       Ног не чувствую. В боку начало болеть.              Заворачиваю – вот он, родимый. Старый двухэтажный особняк. Дом как дом, ничего особенного, если не знать его историю.              Замедляюсь, переходя на быстрый шаг. Дыхание сбитое, сердце с ума сходит. Куртка промокла, волосы промокли, футболка – тоже промокла. Ладно, всё будет хорошо, обсохну, мне бы только переобуться. Сейчас позвоню, Фил откроет, и можно будет хотя бы перевести дух.              Вжух-вжух-вжух.              Какой странный шорох, будто тряпкой по снегу повозили. На ветку не похоже.              Шлёп-шлёп-шлёп – будто кто-то босиком крадётся сзади.              У меня плохое предчувствие…       Резко оборачиваюсь.       Из серой пелены дождя выныривает маленькая фигурка и встряхивается. Поднимает на меня глаза и быстро-быстро моргает.              — ТЫ КАКОГО. ХУЯ. ЗДЕСЬ. ЗАБЫЛ?! — ору на своего карлика, чеканя каждое слово.              А он сидит себе на дорожке перед крыльцом, мокрый, взъерошенный, но довольный.              — Я кому сказал дома сидеть?! — рычу, шагая к нему. — Ты меня слышал?! Дома! Сидеть! А не шароёбиться за мной по всему городу под дождём!              Он виновато опускает голову, елозит на месте и пялится на меня снизу-вверх, невинно моргая. Надувает губы и прикидывается, что раскаивается.              — Ты охренел?! — наклоняюсь к нему, а кулаки так и чешутся. Мне реально хочется его схватить и трясти. — И что мне с тобой делать?! А?! Меня Фил ждёт, у меня нет на тебя времени!              Он отворачивается. Делает вид, что разглядывает что-то на асфальте. Бесстыжая морда.              — Слышишь меня? — цежу сквозь зубы. — Сейчас же вали домой. Понял? Живо!              Бесёнок фыркает. Не двигается.              — Я сказал – ЖИВО!              Сидит.       Ой блять, да в пизду. Нет у меня времени на этот цирк.              — Делай что хочешь. Мне плевать.              Взлетаю на крыльцо и тут за спиной раздаётся пронзительный визг. Что за...       Поворачиваюсь.              Бесёнок сидит в трёх метрах от крыльца и с ужасом смотрит на ступеньки. Лапы трясутся, будто сильно обжёгся.              О-о, я, кажется, понял.       Злорадно ухмыляюсь.              Бесёнок, крадучись, снова делает попытку подойти. Вытягивает одну лапу, касается нижней ступеньки и отлетает назад, будто его током бахнуло. Визжит, обхватывает лапу, прыгает на месте. Меня прорывает ор:              — Без Бога – ни до порога, пиздюк.              Он пшикает, плюётся в мою сторону, но ветер не даёт плевку до меня долететь.              — Да-да, оскорбляй меня дальше. Это не поможет тебе попасть внутрь.              Звоню в дверь.              Дзы-ы-ынь.              Бросаю последний взгляд на карлика. Сидит себе, хмурый, держит лапу и косится на меня исподлобья.              — Так тебе и надо. Сиди здесь. И не вздумай никуда уходить, понял? Иначе я тебя... — не договариваю, потому что дверь открывается.              На пороге появляется Фил.              Бля-я-я…       Господи, дай мне сил.       Хотя нет, не надо. Сам справлюсь.              На Филиппе серый свитер.       Большими красными буквами написано: «ИИСУС». Ниже, серыми и помельче: «путь», «истина», «жизнь».              Е-е-е, фанбаза Господа нашего Иисуса Христа! Святой мерч, лимитированная коллекция. О, придумал: эксклюзивная коллаборация «Райские кущи» с лимитированной серией «Апостолы на выезде». Мне кажется, ещё сильнее от его вкуса я охуею только в том случае, если он вынесет мне полотенце с Буддой или подаст кружку с Мухаммедом.              — Классный свитер, — выдавливаю из себя, очень стараясь удержать свою лыбу при себе.              В голове уже стоит картинка с огромным стадионом и тысячами фанатов в таких же свитерах. Церковные свечи в руках подняты вверх, и они дружненько скандируют: «И-И-СУС, И-И-СУС», кто-то раздевается по пояс и на всю грудь татуха – «Путь, истина, жизнь», первый ряд, и где-то сидит там бородатый мужичок, представляет, как придёт к своему мастеру и скажет: «Брат, а наколи-ка мне купола».       Го-о-осподи, вот это занесло.              — А что со свитером? — непонимающе спрашивает Фил, прекращая разглядывать его.              — Прикольный он у тебя, — говорю, улыбаясь во все зубы. — Пропустишь?              — Да, конечно, входи, — всё ещё в смятении отвечает он и отступает в сторону. — Мне этот свитер прихожане подарили.              Как же хорошо у него дома, тепло.       Фил закрывает дверь, идёт по коридору и исчезает за поворотом:              — Кроссовки только сними, — кричит он. — Не надо мне тут луж.              Слышу, как он шагает по ступенькам.              — Конечно сниму, — бурчу, нагибаясь к порогу.              Шнурки превратились в мокрые верёвки, пальцы не слушаются, дёргаю, матерюсь. Стаскиваю обувь, следом отдираю от себя противные носки и кладу их рядом. Пальцы на ногах побелели и сморщились, практически не чувствую их. Спасибо, что хоть не отвалились по дороге. Молния на куртке теперь вообще не идёт. Дёргаю – ни туда ни сюда.       Бесит.       Рву, разводя полы в стороны – бестолку. Кое-как стягиваю через голову, путаюсь в рукаве, дезориентируюсь в пространстве, врезаюсь в свои же кроссы и наконец-то высвобождаюсь.       С облегчением вздыхаю.              — Этот водитель, — кричу в потолок, потому что Фил где-то наверху, — гандон конченый, ты представляешь? Стою на остановке, дверь открыта, он в телефон пялится. Я ему машу, кричу «подожди!». А он поднимает голову, смотрит на меня, блять, и закрывает дверь у меня перед носом. Сигналит ещё, паскуда.              Снимаю футболку и встряхиваю её:              — Такси нет вообще. Вообще, блять! Ни одной машины. Город вымер. Несколько раз приложение перезапускал – ничего! Пришлось бежать к тебе под дождём.              Иду по коридору, на ходу натягивая футболку обратно. Пол холодный, но всё равно приятнее, чем в промокших носках.       Захожу в первую же комнату. Видимо, гостиная. Очень большая, стены деревянные. Ручки на дверях латунные, с круглыми набалдашниками. Окна высокие, почти от пола, витражные, етить его мать. По центру висит старая люстра-паук, а под ней – большой диван и два кресла с высокой спинкой. Около окна притаился столик с лампой под зелёным абажуром, а рядом – старинная деревянная этажерка, забитая подсвечниками и фарфоровыми тарелками. Перед диваном, как и полагается в таком доме, горит огромный камин, а у его ног притулились плетёная корзинка, доверху заваленная поленьями, и старая кочерга с погнутым крюком.       Простые иконы висят повсюду. Перед несколькими такие же лампады, как и в нашем доме. Один мигает – скоро догорит.       Странно себя чувствую.       Обычно мне хочется стоять, как оловянный солдатик, руки по швам держать и не дышать, а тут создаётся впечатление, что все эти святые лики смотрят на тебя и как бы говорят: «Заходи, раз пришёл. Только не набезобразничай».       Извинитесь, боюсь, набезобразничаю.              Вообще, насколько я знаю, особняку отца Феофана лет триста, а, может, и все четыреста. Слышал от кого-то давно, что здесь поколениями одна семья живёт. Представляю, сколько войн видывал этот дом, сколько драк произошло на крыльце и сколько раз детский плач утонул в стенах. Порог ведь тоже видел, как провожали своих на войну, и как встречали, да не всех.       Интересно, что думают в городской управе? Земля-то в центре, место дорогое, можно высотку влепить или парковку. Вряд ли получится. Отец Феофан мужик упёртый, не отдаст. Да и как отдашь, когда стены помнят столько, что ухо прикладывай и слушай.              — Нравится интерьер? — слышу голос Фила со стороны дверей.              — Нравится, — отвечаю, не оборачиваясь. — Неловко только, что в моём доме всё равно больше икон, чем у вас.              Фил глухо смеётся:              — Я тебе носки принёс шерстяные. Только они с небольшой дыркой, извини.              — Мне и с дыркой сойдёт.       Поворачиваюсь.       Фил подкидывает их. Ловлю:              — Надо же, святые носки, — плюхаюсь на диван. — Звучит, как ругательство, не находишь? Заберу в свой словарь.              Натягиваю первый носок – колючий, но терпимо. Шевелю пальцами. Ступня потихонечку отходит. Натягиваю второй – проходит чёт тяжелее. Отвожу дырку на щиколотку, а то на пальце будет неприятно.       Филипп стоит рядом, руки в карманы спрятал. Смотрит.              — Ты будешь что-нибудь? — спрашивает.              Ставлю ногу на пол. Вытягиваю обе перед собой. А вроде неплохо смотрятся, хотя слегка и маловаты. Поднимаю взгляд на Фила:              — Да, буду. Тебя.              Моё любимое шоу.       Его зрачки слегка расширяются, губы совсем немного приоткрываются. Щёки начинают розоветь. На его бледной коже смущение – тоже самое, что разлив зари.              — Чего?.. — озадаченно выдавливает он и переминается с ноги на ногу.              Сглатывает, бегает глазами по иконам, смотрит на камин, бросает взгляд на дырку в носке, которая всё же сползла на палец. Короче, смотрит куда угодно, только не на меня.       Робеет. Святоша до мозга костей.              Поднимаюсь с дивана, подхожу к нему, а он и не рыпается. Упёрся, стоит, замер весь так, будто дышать разучился. Грудь под свитером очень симпатично вздымается и тут же тормозит. Мне нравится, что она так встревожена.              — Ты чего красный такой? — говорю в пол-лица от него.              — Не красный я, — шепчет.              — Красный-красный.              Беру его за подбородок, большим пальцем упираюсь в ямку под губой.              — Дышать не забывай, — шепчу.              Выдыхает мне в лицо. Расплываюсь в улыбочке. Облизываю губы и отхожу на шаг, любуясь его застенчивостью.              — Я буду чай, — с той же улыбкой договариваю. Он же любит чай, вот и попьём вместе. — И печенье, пожалуйста. Или что там у вас, просфоры?              Фил нерешительно трогает свой подбородок, где я его касался, и ворчит:              — Просфоры у нас в церкви берут, а печенье – да, есть. Обычное, не святое. Тебе сойдёт?              Он выдавливает из себя улыбку, а я – подавляю смешок:              — Сойдёт. Давай, неси.              Он уходит на кухню, возится там, открывает шкаф, ставит чайник. Дом устроен так, что всё слышно. Шевелю пальцами ног, с любопытством разглядывая гостиную. Брожу по комнате. Палец выпирает из дырки.       Прохожу мимо этажерки, трогаю подсвечник. Тут ещё есть стопка старых журналов.              — Слушай, — говорю в сторону двери. — Я рад, что ты написал.              На кухне звякает кружка. Затихает.              — Правда рад, — продолжаю. Хожу вдоль стены, пальцами по обоям веду. — Я боялся, что ты надумаешь себе всякого и упадёшь в полный игнор.              Молчание.       Шум воды из крана.              — Ты там не утонул? — кричу.              — Я слушаю, — глухо отзывается Фил.              — Так вот, — говорю, останавливаясь у камина. Вытягиваю ладони – тепло. — Я боялся, что ты забьёшь на меня, надумаешь всякого и сбежишь куда подальше.              Чайник начинает понемногу закипать, я слышу. Присаживаюсь на корточки и разглядываю кочергу. Трогаю её.              — Я не хотел, чтобы всё так вышло, — продолжаю. — Мне жаль, что он ворвался к нам и что нёс херню про…              Чайник свистит. Фил тут же отключает его.              — Ты про Калеба? — спрашивает.              Я замираю. Рука на кочерге задерживается.              — Про него, — отвечаю.              Фил молчит. Слышу, как он ставит чайник, как ходит по кухне туда-сюда. Берёт что-то, кладёт. Нервничает.              — Фил, — говорю, отходя от камина и приближаясь к двери в коридор. — Я хочу, чтобы ты знал: сатанистская атрибутика – это не моё. Я просто интересовался демонологией. Тем, что ты мне рассказывал. Ты же сам говорил, что можно спросить, что можно обсуждать. Вот я и спрашивал.              Звякают ложки. Выдыхаю. Провожу рукой по лицу:              — Я не понимаю, откуда он вообще это взял. Но я ни в чём таком не участвовал.              Фил возвращается в комнату с подносом. На нём две кружки, заварник и печенье в тарелке. Останавливается в дверях гостиной и смотрит на меня:              — Но у Калеба действительно были чёрные глаза. — ставит поднос на стол. — Я видел. Я не выдумываю, Алекс.              — Фил, — подхожу ближе. — Посмотри на меня.              Он смотрит.              — У тебя паранойя. Ты испугался, вот и привиделось всякое от адреналина.              Он недовольно цокает языком, качает головой и садится на диван. Присаживаюсь рядом. Между нами от силы сантиметров двадцать, и мне кажется, что от него прёт жаром сильнее, чем от камина. Вцепился пальцами в свой свитер, скручивает край в верёвку.              — Вообще-то, я позвал тебя, потому что хотел извиниться, — вполголоса говорит он. — За вчера и за больницу… я не хотел, чтобы ты думал… что мне плевать, и что я трусливо сбегаю.              Весь сжался. Плечи в уши втянул. Сидит и смотрит в пол. Ему бы уверенности. Семинарист, сын священника, должен был привыкнуть к исповедям.              — Я ничего не думаю. Вернее, думаю, но не о том.              Он переводит на меня растерянный взгляд. В таких глазах даже Господь должен слепнуть от праведности.              — А о чём ты думаешь? — шепчет он.              Всё о том же, милый.       О Калебе, о касании его шёпота к моему уху: «Твой маленький праведник»...       Передёргивает.              — О том, какой ты смешной, когда краснеешь.              Фил тут же отворачивается к иконе в углу:              — Не смешной, — бормочет.              — Смешной, — не сдерживаю улыбки. — Иди сюда.              Протягиваю руку, думаю – шарахнется. А он смотрит на мою ладонь, потом на меня. Дышит часто, взгляд мечется: иконы, печка, мои глаза…              — Алекс, — выдавливает. — Ты меня смущаешь.              — Я вижу, — убираю руку и сам подаюсь ближе. Дистанция тает. Приобнимаю его за плечо. — Хотел поговорить – давай. Я слушаю. Продолжай.              Он нервно кашляет. Смотрит на меня. Лицо выражает светлую печаль:              — Я столько думал, что бы тебе сказать, а ты пришёл, и мне говорить, оказывается, нечего.              Он неуверенно тянется к моей руке на моём же колене, накрывает её ладонью и сам переплетает наши пальцы.       Сглатываю.              — Выкладывай всё, что в твоей голове, — хрипло отвечаю. — Выкладывай, пока я не решил, что целовать тебя интереснее, чем слушать.              Фил шумно выдыхает.              — Мне тяжело, — облизывает губы. — После вчерашнего… я не знаю, как смотреть отцу в глаза. И в зеркало – тоже.              — Мы всего лишь целовались, Филыч. Планеты с орбит не сошли.              — Ты не понимаешь! — голос срывается на обиженный шёпот. — У меня же… правила. А я вчера… — затыкается. С жалостливым стоном морщится: — Ты трогал меня, и я не отстранился. Я позволил тебе делать это. Я предал веру. Я грязный.              Смотрит на меня из-под своих шикарных ресниц, а на глазах застывают слёзы.              — Я и утром пытался молиться, — говорит он трясущимся голосом. — Хотел покаяться. Не смог. Как закрываю глаза – вижу не Бога, а тебя. Я не могу каяться в том, чего мне снова хочется.              Божечки-кошечки.       Такой затравленный, такой виноватый, красивый до безумия.       Поглаживаю большим пальцем тыльную сторону его ладони:              — Ты сам говорил, что Богу неважно кто и кого любит.              Не хочу это цитировать, но процитирую:              — «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга».              Фил завороженно замирает, словно я ему предложение сделал. Губы приоткрылись, пытается заговорить.              — Ты… — шепчет. — Ты читаешь Библию?..              — Кое-что помню. Отец Феофан на проповедях много цитирует. Я не глухой.              Фил отводит взгляд на дыру в моём носке. Вот же приелось ему.              — Ты не так понял, — тихо отвечает. — Заповедь о любви – да. Она главная. Христос её повторял. Но она не отменяет другие заповеди. И не отменяет… — он запинается, краснеет ещё сильнее, — …что мы оба мужчины.              — И что?              — А то, — жалобно выкрикивает он и снова кидает взгляд на меня. Закрывает глаза, отчаянно качает головой: — В Писании сказано: «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники… Царства Божия не наследуют». Первое послание к Коринфянам. Глава шестая, стих девятый.              — Вау, зазубрил.              — Я должен знать, — отвечает, не открывая глаз. — Это то, во что я верю.              Как же тяжело с тобой, маленький. Представляю, какая битва внутри тебя происходит – копья ломаются, хоругви падают, ангелы с чертями меняются местами.              — Фил, — тихо зову его.              Он открывает глаза.              — Если ты так хорошо знаешь Писание, — говорю, не отпуская его руки, — то должен помнить про любовь, которая покрывает множество грехов. Первое послание Петра, кажется. Я не семинарист, но тоже кое-что помню.              — Любовь не покрывает грех, если грешить и не каяться. Ты просто хочешь, чтобы я перестал мучиться. Чтобы я разрешил себе тебя… — он не договаривает, сглатывает, — и забыл про Бога. Не выйдет.              — Я не прошу забывать про Бога.              — Просишь. — его голос твердеет, хотя глаза всё ещё мокрые. — Косвенно – да. Ты говоришь: люби меня, и хватит. А я не могу. Потому что если я выберу тебя – я выберу грех. А если выберу веру – я должен буду тебя забыть.              Замолкаем.       Между нами тишина в солидные секунд десять.              — И что ты выберешь? — спрашиваю без особой надежды.              Фил молчит, глядя на нашу сплетённую руку. Переводит взгляд на Богоматерь, которая смотрит на него печальными глазами.              — Не знаю, — шепчет. — Поэтому и хотел с тобой поговорить, чтобы, наверное, в первую очередь услышать себя.              — Услышал?              Он мычит, судорожно качая головой.       Осторожно пододвигаюсь к нему вплотную. Моё колено вжимается в его, бёдра соприкасаются. Наклоняюсь и грудной клеткой придавливаю его плечо. Сокращаю расстояние до того момента, пока зрение не потеряет фокус на его ресницах.              — Если ты уже переступил черту, — растягиваю, — какой смысл трястись над остатками чистоты? Всё равно уже стоишь там, где «нельзя». За один грех двери в Рай закроют так же, как за тысячу. Не мелочись. Если ты всё равно попадёшь в Ад за то, что мы делали – давай станем легендами. Пусть грешники в аду оборачиваются.              — У нас разные взгляды на грех, — робко шепчет он в мои губы.              — Одинаковые, только ты пытаешься договориться с совестью, а я предлагаю схитрить. — наклоняюсь ещё ближе. Кончик носа касается его кончика. — Ты можешь грешить со мной сколько угодно. А потом вернуться к Богу, встать на колени и плакать, пока он тебя не простит. Ты ведь в этом мастер? Бог любит кающихся. Поплачешь – и снова чист до следующего раза.              — Это… богохульство.              Касаюсь лбом его лба:              — Это здравый смысл. Ты всего лишь одалживаешь моменты счастья, а потом возвращаешь с покаянием. Разве Бог не милосерден?              Фил закрывает глаза. Выдыхает мне в губы:              — Ты дьявол, Алекс.              И я бы с удовольствием тебя искусил.              Разве можно перестать думать о том, как я целую тебя, как несмело ты отвечаешь мне, боясь соприкоснуться языками? Да я только и представляю, как сдержанно ты стонешь в мой рот, подаваясь навстречу. Как весь – от бёдер до плеч – вжимаешься в меня.              — Алекс… — шепчет он.              Закрываю глаза, изнемогая от вожделения. Как же развидеть столь яркую картинку…              Я целую его, умоляя своим языком ответить на мои чувства, двинуться навстречу, пусть робко, пусть неумело, но так, чтобы я понял: да, он тоже этого хочет.       Настойчиво толкаю его в грудь, и он падает на спину под стон старых пружин. Наваливаюсь сверху, накрывая его своим телом.       Он испуганно дышит в мои губы, пока ноги безвольно разъезжаются, чтобы пустить меня ближе. Я ложусь между ними, наслаждаясь тем, как Фил подаётся навстречу.              — Ну что, — шепчу, упираясь лбом в его лоб, — передумал каяться?              — Нет, — выдыхает. — Не передумал.              — Тогда молись, — шепчу и сползаю ниже, намереваясь вцепиться губами в его шею.              — Алекс, — шепчет он в потолок. — Алекс, мы не можем здесь…              — Почему? — отрываюсь от его кожи. Поглядываю на иконы. — Да ладно, они и не такое видели.              — Это грех, — стонет он. Но бёдра подаются вверх, прижимаются ко мне. Ему некуда деваться – ни от меня, ни от себя.              — Грех, — соглашаюсь и сползаю вниз. Приподнимаю его свитер и целую живот. Язык пробегает по дорожке волос: — Молись, Фил, пока не закончу.              Руки нагло тянутся к его ремню.       Фил замирает, когда я расстёгиваю пуговицу и молнию. А что ты думал, малыш, мы остановимся на твоём животе? Ну уж нет, чем выше любовь – тем ниже поцелуи.       Стаскиваю ненавистные штаны, зацепляю края трусов и медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, стаскиваю их тоже. Его девственный член выскакивает наружу, головка влажная, жилки проступают под тонкой кожей. Замираю, как заворожённый.       Ехидная улыбка растекается по моему лицу. Поднимаю взгляд на Фила – такой смазливый, глазки намокли, губки дрожат, щёки пылают стыдом. Руки намертво вцепились в диван. Не могу скрыть своего удовольствия.       Перевожу взгляд обратно на его член, заставляя Фила прочувствовать каждую безумную эмоцию. Хочу, чтобы он сгорел от своих же чувств.              Наклоняюсь.              Язык с наслаждением касается его мошонки, кончик медленно бежит вверх по стволу, облизывая жилки. Не отрываю глаз от лица Фила. Он судорожно всхлипывает и едва слышно нашёптывает молитву.       Улыбаюсь прямо у его члена и беру его в рот глубже. Фил выгибается и грешный стон заглушает его молитву. С ума сойти, в доме, где поколениями жили священники, я – богохульник и горе-сатанист, – учу семинариста, что Бог милосердный. Конечно же, ко всем. И к тем, кто на коленях, и к тем, кто под ними.              Член Фила дёргается у моих губ. Слышу, как он всхлипывает. Заглатываю, усерднее работая языком. Слух так и ласкает это его:              — Господи… прости меня… грешного… — голос переходит в стон, когда я ускоряюсь.              — Молись дальше, — отрываюсь от него только ради этой фразы и снова беру его в рот, одной рукой обхватывая его основание, а второй – сжимая его бедро.              Он очень-очень пытается. Шепчет обрывки молитв, перемешивая их с моим именем:              — Алекс… Господи… прости… не могу… Алекс…              Даже не знаю, что может меня потешить больше, чем Филипп, который одновременно просит прощения у Бога и толкается бёдрами вверх. Что может возбуждать сильнее, чем сбивчивое «Алекс…» вместо «аминь» всякий раз, когда язык дразнит уздечку.              Как бы я хотел, чтобы это было наяву…              Открываю глаза.       Фил сидит на месте и встревоженно смотрит на меня. Его рука всё ещё в моей, пальцы всё ещё переплетены.       У меня в паху болит. Ноет пиздец как. Член упирается в ширинку и мне приходится сделать незаметный вдох, чтобы не дёрнуться. По тому, как Фил ёрзает на диване и раз за разом облизывает свои губы, то и дело – глядя на мои, не сложно догадаться: он ебать как возбуждён. Вот только, увы, мы не целовались. Я не валил его на диван. Он не спасал свою душу, пока я истязал его плоть.              — Алекс? — растерянно зовёт он. — Что-то не так?..              Качаю головой, прикрывая глаза. Открою – не сдержусь, и тогда обратной дороги не будет ни для него, ни для меня.              — Нельзя, — выдавливаю и сам себе не верю. Отползаю на край дивана, нехотя отпуская его руку.              Я не могу его трогать, блять, не имею права. Из моральных побуждений. Из-за ебучего Бога и ёбаного демона. Один, сука, осудит, а другой – приведёт приговор в исполнение. Это ж пиздец в квадрате.              — Не хочу снова ставить тебя в идиотское положение, — откровенно вру.              Встаю с дивана и подхожу к окну. Не могу видеть Фила. Он слишком ебабельный, да простит меня Господь.              — О том, что ты молиться не можешь, ты мне ещё в больнице сказал. — упираюсь ладонями в подоконник. — О том, что ты не понимаешь, перед кем из нас хочешь стоять на коленях, — красноречиво киваю на иконы, — я тоже понял. Это всё? Теперь я могу идти?              Поворачиваюсь к нему. Я не хочу его ни к чему принуждать, но, уверен, у меня пиздец какой осуждающий взгляд.              Фил молчит. Когда он тянется за кружкой, замечаю его стояк.       Твою ж мать.       Резко отворачиваюсь к окну и впиваюсь пальцами в подоконник. Мда-уж, оказывается, похоть очень тяжело удержать в узде, а собственный член в трусах – ещё сложнее.              — У меня сон был, — вполголоса говорит Фил.              Прекрасно, малыш, я очень рад. Мне тоже иногда снятся.              — Мне снилась церковь, — продолжает он. — Наша. Я в алтаре стоял, за престолом, на входную дверь смотрел. Она была открыта, а на пороге – Калеб.              О как.       Поворачиваю голову вполоборота.       Фил давится печеньем, мучает его, ломает, крошит в пальцах.              — И что? — подталкиваю.              — Он войти не может. — Фил смотрит на крошки, сыплющиеся на стол. — Стоит на пороге, не может переступить, а вокруг меня – голоса, много голосов! Я не понимаю слов, но смысл улавливаю. Они просят меня быть осторожным, а потом… — Фил переводит взгляд на меня и хмурится. — Ты тоже пришёл в мой сон.              Похотливо хмыкаю:              — И что же я там делал, стесняюсь спросить?              — Рядом с Калебом стоял, — отвечает он и всё моё возбуждение сносит к херам собачьим.              Потрясающе. Мы с Тамарой ходим парой даже в чужих сновидениях…              — Ты подошёл к нему, — продолжает Фил, — взял за руку и… он вошёл. Вместе с тобой, Алекс. Ты ему дорогу открыл.              Он смотрит на меня в упор и ждёт не знаю чего.              — Вот поэтому я боюсь, — шепчет он. — Не потому, что он нас застукал, а потому что да, меня напугали его глаза, и потом приснилось ВОТ ЭТО. Я не сумасшедший, Алекс. Я знаю про видения и откровения. Святые отцы писали, что через сон ангелы могут говорить с человеком, предупреждать его.              Ёб твою мать. Завелась шарманка.              — Угу, — мычу на полном серьёзе.              Если ты говоришь с Богом – ты верующий, если Бог говорит с тобой… Ну, Фил, извиняй. Получается, немножко с ебанцой. Да ладно, ничего страшного, я тоже слегка того.              Усаживаю свою задницу в кресло, чтоб не беспокоить лишний раз Фила, и так что-то весь на взводе.              — Филыч, — начинаю тираду, — я понимаю, что ты боишься, но давай без мистики? Всё, что случилось – это стечение обстоятельств. Калеб – мой сосед, у него нет чёрных глаз. А сны тебе такие снятся, потому что ты переволновался. Потом ещё и молился бог знает сколько, организм устал, мозг отключился – вот и выдал всякую чертовщину.              — Ты мне не веришь…              — Я верю, что ты веришь, но это не значит, что твой сон имеет какой-то контекст.              Он тяжело вздыхает:              — Ладно, — говорит. — Хорошо. Можешь не верить, но я видел то, что видел. И я не могу это забыть.              Закатываю глаза. Попахивает обидой.       Тянусь к своему чаю, отхлёбываю его, закусываю печеньем и втыкаю в камин.              — Филыч, — зову его с набитым ртом, проглатываю. — Фрейда читал?              Он цокает языком. Читал.              — Только не начинай…              — А что такого? — хмурюсь. — Мужик умный был. Не во всём, конечно, но про сны у него дельные вещи. Они типа наши желания, которые мы себе не разрешаем. Подавленные влечения, страхи, всякое такое. Ты сам сказал – молился, а тут ещё и на эмоциях был. Бывает, расслабься.              Фил молчит. Смотрит в стол. Немного подаюсь вперёд и смягчаю тон:              — Тебе снится то, чего ты боишься. А ангелы твои, голоса эти – то совесть твоя, которую ты сам же против себя и настроил.              — Понял, — он шмыгает носом. — Ты считаешь, что я сам себе всё придумал, что мои страхи – обычный невроз, и что я сексуально озабочен.              — Я такого не говорил.              — Но думаешь так. — он усмехается.              — Эй, — говорю резче, чем собирался, — ты сейчас сам себе придумываешь, и сам же на это обижаешься. Я не говорил, что ты невротик. Я сказал, что ты переволновался.              — Это не отменяет того, что ты мне не веришь.              — Да потому что невозможно в это поверить, Фил! — взрываюсь и чай в кружке идёт волнами от резкого движения. Возвращаю его на столик. — Ты говоришь – чёрные глаза, демоны, откровения во сне. Ты будущий священник, блять, а не экзорцист, давай-ка полегче. Я не знаю, что ты увидел, но я видел его лицо. Обычное лицо. Обычные глаза.              — Вот именно – ты видел его лицо! — он тоже взрывается. — Он ворвался в комнату, я засуетился, и ты обернулся!              — Ничего сверхъестественного там не было.              — Ничего? — он встаёт с дивана, и я вижу, как его трясёт. — Вообще ничего? Ты хочешь сказать, что я всё это придумал?!              — Повторюсь ещё раз – ты был напуган. — поднимаюсь в ответ. Стоим друг напротив друга. — Моя рука с огромным удовольствием трогала твой член, когда в мою же комнату ворвался мужик с криком про сатанинскую атрибутику. Твой мозг дорисовал опасность в глазах Калеба, это нормально.              Маленький начинает орать:              — Сон мне тоже адреналин нарисовал? И то, что ты в этом сне открыл ему дорогу, – тоже адреналин?              — Сон – это просто сон! Мне поебать, что писали твои святые отцы, потому что они жили в четвёртом веке, Фил! Они ели заплесневелый хлеб и видели галлюцинации от эрготизма! То, что кому-то что-то приснилось полторы тысячи лет назад, не значит, что...              — Ты! — он тычет пальцем мне в грудь, и я охреневаю от его напора. — Ты сейчас пытаешься объяснить мне мою же веру моей же наукой? Ты, который не отличаешь панихиду от литургии, будешь мне рассказывать, что святые отцы ели заплесневелый хлеб?!              — А что, не так?              — Не так! Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! Ты просто не хочешь мне верить! И речь не про Бога и не про ангелов, ты именно МНЕ не веришь! Ты смотришь на меня и видишь впечатлительного дурачка, у которого крыша едет от молитв и воздержания. Признайся!              — Я так не думаю.              — Думаешь!              — Пожалуйста, давай не будем ссориться из-за глаз Калеба. Они у него синие, как у хаски. Си-ни-е. Никаких дыр и никакой пустоты. Обычные синие глаза.              — Я не говорил, что там дыры и пустота.       — Что? — хмурюсь.              — Я не говорил «пустые» и «дыры». Я сказал «чёрные».              — Фил, это просто слова, не доёбуйся.              — Это оговорочка по Фрейду, Алекс.              — Нет, это просто слова!              — Угу-м, — неожиданно безэмоционально тянет он.              Отворачиваюсь, отхожу от него, упираюсь руками в бока. Пиздец. Как до этого дошло? Можно хоть раз обойтись без Калеба, когда я с Филом?!              — Ты тоже их видел, — чеканит он. — И запомнил их в тех же деталях, что и я, а теперь почему-то пытаешься нас обоих переубедить в том, что ничего не было.              — Потому что такого не бывает! — рявкаю, поглядывая на него через плечо. Вижу его серьёзное лицо и мне жуть как не хочется разосраться с ним из-за такой мелочи. — Не бывает, — добавляю тише. — Глаза не исчезают. Это физически невозможно.              — Я знаю, — отвечает Фил. — Поэтому и никому, кроме тебя, не рассказал об этом. Я знаю, что звучит как бред, но, Алекс, ты мой бред описываешь дословно, только своими словами.              — Я. Ничего. Не видел.              — Видел!              — Нет.              — Повернись ко мне нормально! — орёт он, подлетая ко мне. Его пальцы вцепляются в моё плечо, и я вынужден развернуться к нему. — Посмотри на меня и скажи: «Фил, у Калеба нормальные глаза, и тогда, в дверях, я не заметил ничего странного» ! Скажи – и я заткнусь. Я больше никогда не подниму эту тему. Я признаю, что я псих, истерик и невротик, и пойду лечиться. Но скажи мне это честно, Алекс! Не отворачиваясь к окну. Не в пол. Мне в глаза, блять, скажи.              Вот же сука.       Мой маленький, сомневающийся недопастор, который краснеет от пошлостей и шарахается при первой же возможности, стоит передо мной и яростно требует ответа. Давай, ножкой ещё притопни.       Как-то аж хреново становится. Врать не хочу, но буду.              — Да пошёл ты, Филыч, со своими допросами.              — О-о, циничный, самоуверенный мистер «я-всё-объясню-наукой» – струсил. Ещё бы, Алекс, потому что наука тут не работает, и мы видели то, что не объяснить никакой оптической иллюзией.              Он косится на мою ладонь, берёт её в руки, смотрит мне в глаза и говорит:              — Пожалуйста, скажи мне прямо сейчас: «Фил, я не заметил в его лице ни-че-го, что выбивалось бы из нормы».              У меня нет слов.              — Пожалуйста, — тише повторяет он. — Два слова – «ничего странного».              — Ты давишь на меня.              Он отпускает мою руку, многозначительно кивая, и вполголоса спрашивает:              — Как же мы можем друг другу доверять, если один из нас точно врёт?              — А, то есть – я?              — Перестань спорить, пожалуйста. Мы оба понимаем, что с глазами Калеба не всё в порядке. И потом, ты сам прибегал в церковь к отцу. Трезвонил про демонов, интересовался крайне специфическими вещами. Я думал, тебе правда интересно, но… наверное, теперь я начинаю догонять твой посыл.              — Фил, блять, не смей ничего перекручивать!              — Я не перекручиваю, — злостно отвечает он. — Когда ты начал спрашивать про природу демонов я посмеялся про себя, подумал, ты начитался Лавея. Но потом ты спросил…              Он резко замолкает. Грузно выдыхает, будто словил какую-то важную мысль, которая всё ему объяснила.       Глаза растерянно бегают по полу. Тормозят на дырявом носке.              — Ты спросил, могут ли демоны любить…              М-м-м, если бы я знал, что ты так вцепишься в это, Филыч…              Он поднимает глаза на меня. Хмурый, серьёзный, как никогда.              — Подожди-ка… — шепчет он и теперь его взгляд мечется по моему лицу. — Ты хочешь понять… может ли он… любить?              Его прекрасные глаза снова намокают.       Молчу, как еблан, не зная, как оправдаться. Упасть на дурачка?              — Тебя интересуют не демоны, — шепчет Фил. — Тебя интересует кто-то один конкретный. Ты хочешь знать, может ли ОН тебя любить.              Он зажмуривается, кадык замирает приподнятым, по щеке катится слеза.              — Ты про Калеба спрашивал, да?..              — Фил, малыш, послушай, это не…              — Не ври, — тихо перебивает он. — Пожалуйста. Не ври мне больше.              Отворачивается. Плечи начинают дрожать. Смотрю на его спину и не знаю, как правильно поступить – обнять или уйти.              — Фи-и-ил, — тихонько зову его, а он не отзывается.              Подхожу к нему со спины, разворачиваю к себе, и он утыкается носом мне в шею.              — Ну что ты такое говоришь?.. Какие демоны? Ты себя слышишь, малыш?.. Ты настолько боишься, что выстроил в голове эту… э-э-э… — кручу пальцем, подбирая слово. — Шизофреническую конструкцию.              Он поднимает голову, и я прижимаю палец к его приоткрытым губам быстрее, чем он даёт мне ответ:              — Тс-с.              Он закрывает рот.              — Ты реально приписываешь мне чувства к Калебу? Ты серьёзно считаешь, что я – я! – могу испытывать симпатию к копу, который меня к какому-то левому делу пришивает, и из-за которого репутация всей моей семьи может пострадать?              Он глупо моргает своими красивыми, мокрыми ресницами.              — Ты делаешь мне больно своими догадками, — шепчу и утираю на его щеке остатки слёз. — Ты накрутил себя, наслушался историй про бесов, про «высшее зло». У тебя богатое воображение, Филыч. Это не грех, но не используй моё любопытство как улику против меня. Это очень некрасиво.              Страх в его глазах смешивается с виной – я вижу этот переход.              — Не надо больше этой паранойи, — говорю, поглаживая его по плечу. — Никаких «глаз». Никаких любовных историй с Калебом. Ты переутомлён. Тебе снятся кошмары, и ты ищешь виноватых. Ты берёшь и вытираешь об меня ноги своими подозрениями, — добавляю чуть жёстче. — Ты понимаешь, что это несправедливо по отношению ко мне?              — Но мне казалось…              — Когда кажется – креститься надо, — со вздохом прижимаю его к себе и целую в макушку. — Фил, Фил, Фил… Я пришёл к тебе, потому что ты позвал меня, а в итоге я оказался приписан в сообщники местному копу. Давай просто раз и навсегда забудем этот разговор. Не хочу слышать ни про демонов, ни про Калеба. Договорились?              Фил слабо кивает:              — Договорились, — шепчет.              Глажу его по спине, а он доверчиво утыкается мне в ключицу.              — Ты только не думай больше про это, — бормочу в его волосы. — Голова у тебя – генератор страшилок.              Он наконец-то смеётся. Слегка отстраняется от меня, заглядывает в лицо:              — Значит, тебя совсем-совсем ничего не связывает с Калебом?..              — Совсем-совсем.              Фил всматривается. Я не отвожу глаз.              — И ты не прибегаешь к Дьяволу?.. Не ищешь с ним контакта?              — Не прибегаю и не ищу. Любопытство, не более того. Я же не дурак, Филыч. Играть с огнём – себе дороже.              — И… — он снова виновато опускает голову. — Всё, что было сказано Калебом – это ложь? Ты действительно никак не причастен к делу Риверса?              — Нет, — отвечаю слегка удивлённо, будто он снова начинает меня оскорблять. — Я не имею к этому никакого отношения, я же тебе с порога сказал. Мы ездили вчера в участок, после твоего ухода. Калеб сморозил дичь.              — Хорошо… — с облегчением выдыхает Фил. — Хорошо…              Он прикрывает глаза и вновь доверчиво кладёт голову на моё плечо. Прижимаю малыша, покачиваюсь, успокаивая разгорячённое сердце... два разгорячённых сердца. И так перенервничал, оболтус... оболтусы.       Глажу его по затылку, пробегаю пальцами по шее.       Такой родной. Такой мой, что даже представить страшно, если он когда-нибудь узнает.              Прости, Фил. Правда сделает тебя моим врагом. А так ты остаёшься красивым, обманутым дурачком, которого я могу держать под своим сердцем. Лучше обмануться, чем жить в подозрениях, не так ли?