Ave, Хозяин!

      Меня как-то спросили, о чём я думаю, когда еду в машине. Вопрос был настолько муторный, что я даже вникать не стал, тупо проигнорировал. А тут, трясясь по колдобинам, решил прикинуть. Оказалось – ни о чём. Смотрю в окно, как снежинки пытаются обыграть дождь. Пока один-ноль в пользу дождя. Зима хоть и пыжится, но в свои права вступать не спешит.              Думаю… о чём я думаю?              Мама переборщила с парфюмом, и теперь меня мутит. Ужас. Этот приторный цветочный аромат в замкнутом пространстве – форменная пытка. Отец хмуро рулит, постукивая пальцем по рулю. Дядя Ноа, будь он неладен, вжимает меня плечом в дверцу. Дискомфорт полнейший. Бесёнок пригрелся на коленях, усердно косплея домашнюю зверушку. Цезарь на удивление тих, прижался боком к дяде и выставил нос в щель окна. Вроде не сквозит, печка жарит вовсю, но меня всё равно пробирает озноб.              «Ы-ы-аых...»       О, а вот и дядя Ноа раззевался, демонстрируя миру гланды.              — Вы что, каждый вечер так катаетесь? — спрашивает он, прикрывая рот кулаком. — Двадцать минут туда, двадцать обратно…              — Да, каждый вечер, — чеканит мама, не поворачиваясь. — Кроме субботы. В субботу у нас домашняя группа.              — А в воскресенье – утренняя служба, — вставляет отец, как будто отчитывается перед начальством.              Дядя Ноа присвистывает, начиная загибать пальцы:              — Понедельник – церковь. Вторник – церковь. Среда – опять она. Четверг – туда же. Пятница – тоже. В субботу вы собираетесь, чтобы, подозреваю, снова молиться. В воскресенье – ранний подъём и опять по кругу. Я ничего не пропустил? Господи Исусе. А вы вообще когда-нибудь живёте? Что на счёт кино, кафе, просто поваляться на диване?              — Мы живём в вере, — отрезает отец. — Это образ жизни.              — Да я уж понял, — хмыкает Ноа. — Вы в ней именно что живёте. Без выходных, без праздников и права на перекур.              Мама поворачивается к нему вполоборота:              — Ноа, если тебе тяжело, можешь не ездить. Никто не заставляет. Мы привыкли, нам это в радость.              Дядя скептически вскидывает бровь:              — Сорок минут по колдобинам, два часа на ногах – и это в радость?              Родители его культурно игнорируют.       Из-за деревьев показывается купол церкви. Отец сбавляет скорость, сворачивает на подъездную дорожку. Машину трясёт. Я придерживаю бесёнка, чтобы не скатился на пол. Цезарь настораживается. Мама поправляет платок и первой выходит из машины, ёжась от холода:              — Быстрее, — говорит она. — Неудобно перед отцом Феофаном. Опять опаздываем.              — Виноват, — вздыхает отец, вылезая следом. — Задержали на работе.              Выбираюсь из машины последним, разминая затёкшие ноги. Бесёнок соскакивает, потягивается и плюхается на задницу. Косится на церковь с выражением крайнего отвращения на морде. Цезарь остаётся в машине.              Внутри – битком. Ей-богу, не продохнёшь. Люди стоят плотной кучкой, прижатые плечом к плечу, как в забитом автобусе в час пик. К счастью, от них воняет всего лишь смирением. Потное благоухание я вряд ли бы выдержал.       Мама берёт свечки и начинает просачиваться сквозь толпу, сохраняя на лице выражение «я тут самая праведная». Постоянно кивает, извиняется, прижимает ладонь к груди, но прёт вперёд похлеще танка. Отец семенит за ней, копирует все движения и периодически хмурится. Наверняка считает, что сегодня кто-то стоит не на том месте, где должен.       Дядя Ноа тащится сзади, скептически разглядывая затылки прихожан. Наклоняется ко мне:              — Куда мы ломимся? — шепчет он.              — Похоже, родители упёрто намереваются добраться до своего места, — бурчу, стараясь не задеть никого локтями.              Мама то и дело тормозит перед зазевавшимися, умильно-льстиво улыбаясь: «Простите Христа ради», пока её не пропускают. Осторожность зашкаливает. Она боится даже чужой подол задеть.       На «нашем» месте стоит какая-то бабка в платке размером с парус, которая заняла столько пространства, что хватило бы на троих. Никогда не понимал, как можно так обжираться. Чревоугодие – тоже грех, разве нет? М-м-м, да, уверен, озвучь я это вслух, нашлись бы умники, которые стали бы заливать про проблемы со здоровьем и прочую херь, но в моём кругу есть знакомые, у которых гормоны шалят, и ничего – держат себя в тонусе. Просто ленивая жопа, вот и всё. Помолится и пойдёт заедать грехи фастфудом.       Так, что-то мама не двигается…       Пытаюсь выглянуть из-за отцовского плеча.       Ага, всё ясно. Она устроила с этой мадмуазелью зрительный бой и жестами намекает, что пора бы и честь знать. Вернее, она делает вид, что хочет поставить свечку, но левая рука у неё дёргается так, будто она беса изгоняет. Или, как она сама потом скажет, «направляет прихожанку к выходу с молитвой». Настоящее церковное чудо: святая женщина, которая одной левой указывает путь к выходу, а правой крестится.       Ну давай, двигайся, а то она тебе сейчас пальцами и «Отче наш» покажет.              Двигается.       Ура.              Мама торжествующе садится и шепчет: «Видишь, Господь помог – она освободила место для нас».       Ага. Как же. Господь помог. Интересно, он прямо с неба спустился и сказал тётке: «Подвинься, дочь моя, ибо идёт та, у которой локоть острее архангельского меча»? Мне кажется, если бы тётка не сдвинулась, Господь бы, может, и помог, но мама бы опередила – она бы взяла и пристроила тётку на коленки к бабушкам в первом ряду. Сказала бы, что это «место для особо молящихся». И тётка бы купилась, сто процентов. Так что нет. Господь здесь ни при чём. Просто мама – это тот самый случай, когда молитва и жёсткая рука работают в тандеме. Она как тот самый навигатор, который говорит «через двести метров поверните налево», а если не слушаешься – начинает орать и перестраивать маршрут сам. И в конце всегда добавляет: «Я же говорила!».       В общем, если уж Бог и приложил руку, то явно в роли стажёра. Смотрел, как мама делает всю грязную работу, и записывал в блокнотик, чтобы потом повторить.              Отец Феофан монотонно гундосит у алтаря. Ладан… да на хер этот ладан.       Прихожане стоят, как зомби. Идиллия, мать её. Был бы тут Джереми, можно было бы сказать, что у нас намечается игруха «Растения против зомби»… Там вообще были овощи? Господи прости.       Поднимаю глаза на Фила. Маленький должен угли подавать, Апостол читать и прочую церковную белиберду вытворять, а он стоит и пялится на меня.       Сдерживать лыбу становится сложнее…              Опускаю взгляд. Замечаю, что мама косится на меня с осуждением. Надо дышать тише, а то вернёмся домой, и там мне уже никакой Бог не поможет. Вот скажи, Отец ты мой Небесный, а как мне о Тебе думать, если в голове прокручиваются сценарии того, где и как мы свалим с Филом после этой тягомотины?       Зыркаю на него снова.       Он перелистывает страницу, и я залипаю на его пальцы. Голос, чтоб его черти… ой.       Нет. Прости. Никаких чертей.       Просто невероятный голос, Фил. Звучит так, будто ты шепчешь это лично мне, прямо в ухо. Я бы хотел «вникать», но не могу. Не могу, милый, потому что в голове застряло твоё: «После службы скажу, когда сможем снова остаться вдвоём». И стоит вспомнить, как кончик твоего носа щекотал мою шею, – внутри разгорается болезненное, горячее, невыносимое чувство. Оно, до одури пошлое, скатывается по телу кипящей рекой, скручивается воронкой в животе, а потом оседает льдом в ступнях.       Э-эх...       Как же я хочу тебя. Хочу тебя до дрожи, Фил. И от того, что знаю – ты хочешь меня так же – у меня окончательно съезжает крыша. Стоишь себе у аналоя, такой тихий, смиренный, святой, и никто из этих овец вокруг не знает, какой ты, когда с тебя слетает балахон. Хочется подойти прямо сейчас, не дожидаясь никаких «после службы». Хочется схватить тебя за руку, утащить в тёмный угол, прижать к стене и выдохнуть в губы: «Давай, говори, я здесь, я слушаю». Но нельзя, да?.. Нельзя.       И дело не в маме, которая смотрит как инквизитор, и не в бабках с их погаными языками. Дело в тебе, Фил. В твоих глазах цвета осени. Я даже отсюда вижу в них тоску, приправленную страхом. Ты боишься, что я начну давить, мол, бросай всё, уходи. А ещё ты боишься этого бородатого пердуна Феофана. Он следит за каждым твоим движением, и если увидит, что ты задержал на мне взгляд – всё. Запрет, выговор, а то и монастырь «на послушание», подальше от грешных мальчиков. Ты же сломаешься. Потеряешь себя. А я не хочу быть тем, из-за кого ангел падает с небес. Падших ангелов тут и без тебя хватает.       Если нужно притворяться – я буду. Буду делать вид, что я образцовый прихожанин, всё вытерплю, выдержу, проглочу. Всё, лишь бы твой недовольный папаша не тронул тебя пальцем. Но, Господи, как же хочется…              Фил делает вдох перед новой строкой. Повисает неприлично долгая пауза. Он чуть-чуть поворачивает голову в мою сторону. Знает, что я не свожу глаз. Мы оба сходим с ума от того, что стоим рядом, но на разных полюсах. Больно, когда взаимно, но гораздо больнее, когда взаимно, да не суждено.              Упираюсь глазами в пол, начинаю про себя считать: раз, два, три, четыре… у него царапинка на указательном пальце. Сказал, что порезался бумагой.       …блять.              Пять, шесть, семь… и на левом боку, чуть выше пупка, небольшая родинка. Ему щекотно, когда я целую её.              …восемь, девять…       ты невероятно приятно пахнешь. Пользуешься одеколоном, хоть и наносишь совсем немного…              Всё. Пиздец. Не могу.       Поворачиваюсь, намереваясь свалить, как слышу обрывок фразы старухи из соседнего ряда:              — …служба сокращённая сегодня, дорогуша. Стихиры пропустят, ектению одну. Отец Феофан сказал, после отпуста важное объявит. Ох, не к добру.              Сокращённая?.. Ладно, потерпим немно… о-о-й блять. Я ведь уже развернулся.       Мама небось смотрит на меня так, будто я при всех расстегнул ширинку и вывалил свой причиндал. Замечаю удивлённо приподнятую бровь Ноа. Поглядываю в сторону отца Феофана – он бросил взгляд через плечо, и я готов поклясться, что на его губах мелькнула удовлетворительная улыбка, типа: «Ага, не выдерживаешь, грешник?»              Кхм.       План «Б».              — Вы не могли бы говорить потише? — громким шёпотом осаждаю старую сплетницу. — Здесь люди молятся, а вы службу обсуждаете. Не на базаре.              Старуха вздрагивает и прижимает руку к груди:              — Простите, Христа ради, молодой человек, это я так, соседке…              Сзади неё несколько людей согласно кивают. Вот так, мам. Твой сынуля ангел во плоти.              Выражаю мимикой всё своё недовольство и поворачиваюсь обратно. Фил выглядывает из-за иконостаса и бросает быстрый взгляд в мою сторону. Пожимаю плечами, слегка хмурясь, типа: «Не спрашивай».       Прости, я бы, наверное, своим уходом мог бы многое испортить.              Пожалуйста, Господи. Я знаю, я тут не самый святой. Я матерюсь в твоём доме и хочу твоего семинариста так, что самому стыдно. Но не отнимай его у меня, хватит с тебя Норы.              

      †††

             Служба подходит к концу. Отец Феофан опускает голову:              — Братья и сёстры, — начинает он. — Прошу внимания. У нас беда.              По рядам проносится испуганный шёпот.              — Раб Божий Джереми покинул свой кров и не вернулся. Мы не ведаем, когда он ушёл и в каких одеждах. Перед началом службы мы наведались к нему – дом пуст. Джереми слаб умом. Он мог заблудиться, мог забыть путь назад. Я призываю каждого, в ком есть милосердие, остаться и помочь в поисках. Не оставим нашего брата на растерзание этой ночи.              Тишина. Гробовая.       Вжимаю голову в плечи. Надо спрятать свою довольную рожу. Это сборище – подарок судьбы! Лазейка размером с ворота. Пока стадо потянется в лес, выкрикивая имя бедолаги в пустоту, я смогу раствориться в темноте.              Феофан воздевает руки для отпуста. Вскакиваю вместе со всеми, задевая плечом маму. Крещусь, бормочу «Господи, помилуй», а в голове – барабанная дробь: «Быстрее. Давай уже, твою мать. Быстрее, старый пень, заканчивай свою шарманку!»       Нахожу глазами Фила. Он стоит у алтаря, руки скрыты в бездонных складках подрясника. Последнее «аминь» срывается с губ.       Наконец-то. Настало то самое «после службы».              Церковь оживает. Люди суетятся. Приличное количество поспешно сваливает домой, прикрываясь детьми и болезнями. Оставшиеся сбиваются в кучу вокруг амвона, готовые бежать куда угодно. Мама цепко вцепляется отцу в локоть:              — Мы остаёмся, — бросает она, а потом зыркает на меня. — Алекс, ты с нами в группе?              Дядя Ноа перехватывает инициативу:              — Он пойдёт со мной. Прочешем кромку, там заросли густые.              — Только не разделяйтесь, — просит мама.              — Само собой, — отвечает Ноа и подталкивает меня к выходу. — Давай, малый, двигай своей задницей.              Спешно плетусь вперёд, пока меня не закинули в чужую команду.       Выходим в сумерки.              — И? — спрашивает дядя Ноа, телепая к машине. — Куда мы на самом деле идём?              — Ты идёшь с остальными, — наблюдаю, как он копается в багажнике и достаёт наш фонарь. — А я пойду к Джереми. Один быстрее справлюсь.              Ноа хмыкает, проверяет батарейки, щёлкает кнопкой.              Ух ты ж блять!       Я прямо-таки ослеп. По ощущениям, резкий жёлтый свет прожёг сетчатку.              С матом отворачиваюсь. Тру глаза рукавом, пытаясь прогнать чёртовы пятна. Смазанные тени постепенно обретают контуры.       Церковная дверь распахивается. Поднимаю голову, снова моргаю.       Белый стихарь. Белая ткань, которая судорожно хлопает на ветру. Это Фил?       Тру глаза ещё сильнее. Прищуриваюсь. Да, он. Летит так, будто за ним сам дьявол с вилами гонится. И летит он прямо на меня…              Терпи, Алекс, стой смирно. Не подавай виду, что тебе хочется раскрыть руки для объятий. Нельзя, не здесь, не при Ноа. Тут только Бог прикроет глаза, лишь бы не видеть непотребства, остальные с удовольствием пустят слухи.              Фил тормозит. Останавливается в паре шагов от меня.       Не смотри на меня такими глазами, и так душу наизнанку выворачиваешь.              — Привет, — выдыхает он.              Сглатываю. Поглядываю на его кадык. Рассматриваю приоткрытые губы.              — Привет, — выдавливаю из себя.              Он переминается с ноги на ногу. Белый стихарь задевает мою одежду.       Боже, ты зачем его так близко подпускаешь ко мне? Я же сейчас сорвусь. Схвачу его за эту белую тряпку и утащу в темноту, где нас никто не увидит.       Боже, боже, боже…       Взгляд Фила растерянно скользит по моему лицу и замирает на губах.       Хочу поцеловать его. Прямо сейчас.              — Кхе-кхе, — дядя Ноа демонстративно напоминает о себе.              С трудом отрываю взгляд от губ Фила. Сканирую взглядом пространство, лихорадочно подбирая варианты, куда бы увести своего святошу. Так-то вряд ли я смогу где-то надолго спрятаться с ним, но всё же…              — Пошли, — говорю я. — Пройдёмся.              Оглядываюсь на Ноа. Тот присаживается на капот, закуривает сигарету.              — Мы прогуляемся, — говорю ему. — Позвони, если все соберутся у входа.              Он выдыхает дым и вскидывает руку, делая вид, что отпускает.       Уходим с Филом в темноту. Он покорно топает рядом, не поднимая глаз. Замечаю сарай.              — Пошли туда, — беру его за руку и наши пальцы переплетаются в замок. Он крепче сжимает их в ответ.              Заворачиваем за угол. Идеально – старая деревянная стена с одной стороны, кусты – с другой. Здесь нас не видно. Мы только вдвоём.       Белый стихарь пуще хлопает на ветру, и я хочу, чтобы эта тряпка исчезла, чтобы передо мной стоял Фил, а не «раб Божий Филипп».       Делаю шаг вперёд, вынуждая его припечататься спиной к стене сарая.              — Фил, — выдыхаю ему в лицо. — Можно?..              Он первый припадает к моим губам.              Боже…        …боже, Боже, БОЖЕ…       Боже, блять, да за что ж ты мне такую пытку посылаешь?! Как же мне держать себя в руках, если каждый раз, как первый раз? Нельзя быть таким красивым, Фил. Нельзя быть таким застенчивым. Я с ума схожу!              Рука бесстыдно сжимает ебучий подрясник. Фил выгибается мне навстречу и его сдавленный стон утопает между нашими губами.       Мне надо больше! Нет, блять, я ТРЕБУЮ больше.              Придавливаю его к стене своим телом, целую его шею, а он всхлипывает и ёрзает, неохотно отталкивая меня от себя. Перехватываю надоедливые запястья и прижимаю их к стене над его головой:              — Не отталкивай меня, пожалуйста, — шепчу в его шею. — Дай мне почувствовать тебя. Я каждую грёбаную минуту думал о тебе, как только вышел за порог.              Он замирает, дышит рвано, а потом в одну секунду расслабляется и запястья перестают вырываться. Он сглатывает. Его кадык приятно дёргается под моими губами.              — Когда ты ушёл… — из его приоткрытого рта вырывается протяжный выдох, и он сдерживает очередной стон, как только я прикусываю его кожу. Снова сглатывает. Молчу, продолжая его целовать. —…я понял, что не смогу выкинуть тебя из головы при всём своём желании. — мне нравится, с каким придыханием он это говорит. Оставляю засос. — Я х-хочу быть к тебе б-ближе… но…              Ну вот. Всё, что было до этого «но», можно перечеркнуть.       Высвобождаю его руки. Он судорожно качает головой, обхватывает меня за шею и притягивает к себе. Пальцы зарываются в мои волосы. Глаза начинают блестеть.       Понял. Перенимаю инициативу.        Беру его лицо в ладони:              — Фил, малыш, я прекрасно осознаю, что ты боишься предать Бога. Уже обсуждали. Но Бог, если Он есть, знает твои мысли ещё до того, как ты их произнёс. Он уже знает, что ты хочешь меня. Если Он осудит тебя за действие, но не осудил за желание – значит, Он лицемер.              Он молчит. Разглядывает меня.       Глажу его щёки пальцами и понижаю голос:              — Если Бог всемогущ и ревнив, Он сам остановит нас, если Ему это не угодно. Он не немощен. Если же мы сейчас сольёмся в экстазе, и небеса не разверзнутся, и молния не поразит нас – либо Его нет, либо Ему всё равно, либо… Ему это нравится. Наш акт станет теологическим экспериментом. Мы не бунтуем, мы проводим исследование природы божественного всепрощения.              Фил закрывает глаза. Откидывает голову назад и слегка ударяется о стену. Его руки опускаются на мои плечи.              — Ты всего лишь семинарист, — продолжаю. — Ты ещё даже не диакон. Ты обещал Богу хранить себя, но ты не давал Ему клятвы.              Он открывает глаза. Смотрит на меня с растерянностью:              — Но я должен…              — …быть чистым? Должен не хотеть? Должен притворяться, что у тебя нет тела? Ты – человек, Фил. Бог создал тебя человеком. Он дал тебе руки, чтобы ты обнимал. Губы, чтобы ты целовал. Сердце, чтобы ты любил.              Он крепко зажмуривается и выпаливает на одном издыхании:              — Я должен вступить в брак до рукоположения.              А. Вот оно что…       Ясно.       Молчу.       Думаю.              — И на ком ты собираешься жениться?.. — голос неприятно садится. — На какой-то девушке, которую выберет отец Феофан? Может, Розали в жёны возьмёшь?              Фил недовольно морщится.              — А что? — продолжаю. — Она послушная, разве нет? Будет стоять с тобой у алтаря и смотреть на тебя, не зная, что ты целовал меня в темноте за углом сарая.              Творю несусветную дичь…       «Ты позволяешь игрушке слишком много».       Заткнись. Заткнись, блять!.. Заткнись, пожалуйста. Сейчас здесь только Фил и я. Он не игрушка.              — А если я не буду просить тебя нарушать обет полностью? — говорю вполголоса. — Или что там у вас…              Фил всё ещё молчит.              — Мы можем быть близки, не нарушая того, что для тебя свято. Я не буду просить тебя о проникновении. Мы… будем прикасаться друг к другу. Это же не то же самое, что блуд, верно? Мы всего лишь подарим друг другу тепло.              — Нет, — шёпотом отвечает он. — Это тоже грех. Всё, что связано с плотским удовольствием – грех. Рукоблудие – это нарушение целомудрия.              — Блять, Фил! — резко отстраняюсь. — Что значит грех? Что, блять, значит грех?! Люди грешны с самого рождения! Быть человеком – уже грешно! Не дрочить – тоже грешно! Ты думаешь, Бог создал тебя с этим телом, с этими желаниями, а потом сказал: «Ах, нет, тебе нельзя, это плохо»? Зачем Он тогда дал тебе это всё?              Фил снова молчит. Издевательство.       Качаю головой, отводя взгляд:              — Я не хочу тебя толкать на то, что разрушит твою душу. Но как обоюдное желание может быть грехом?              Он закрывает лицо ладонями и сползает по стене вниз.              — Прости… — шепчет, пряча лицо в коленях. — Я хочу тебя так сильно, что не могу дышать. Я хочу, чтобы ты обнимал меня. Я хочу, чтобы ты целовал меня. Я хочу быть с тобой. И я ненавижу себя за это!              Последнюю фразу он выкрикивает.       Вздыхаю.              — Фил, посмотри на меня. — он нервно качает головой и сильнее вжимается лбом в колени. — Филыч, я не буду тебя ни к чему принуждать.              Затихаю. Смотрю на него. На сжатые плечи. На пальцы, которыми он вцепился в собственные колени. На макушку, уткнувшуюся в полусогнутые руки. Мне… больно.       Гнев уходит.       Опускаюсь перед ним на корточки и сижу рядом, не сводя глаз с его затылка.              — Фил.              Он не поднимает головы. Плечи вздрагивают сильнее.              — Я не буду говорить тебе, что греха нет. Не буду говорить, что Бог – это выдумка. Ты сам знаешь, кто я и во что я, по идее, верю.              Пауза. Сглатываю.              — Но я скажу тебе кое-что другое. Я устал… от себя. От того, что я всё время выбираю между тем, чтобы быть честным с тобой, и тем, чтобы тебя не сломать.              Он замирает. Перестаёт дрожать. Медленно поднимает голову. Глаза красные.              — Я не хочу быть тем, кто заставит тебя выбирать между мной и Богом. Это нечестно. Это пиздец как нечестно. Я не имею права просить тебя отказываться от того, что ты строишь всю жизнь. Я просто хочу, чтобы ты знал: если ты скажешь «нет» – я уйду. Не исчезну и не пропаду, останусь рядом, буду помогать, буду делать вид, что ничего не было. Я выдержу, потому что мне важнее, чтобы ты был живой и целый, чем чтобы ты был мой.              Голос начинает подводить. Сука. Не сейчас.              — Но если ты скажешь «да», — продолжаю, глядя ему в глаза, — я сделаю всё, чтобы ты не пожалел. Чтобы ты не чувствовал себя грязным, падшим и предавшим свою веру.              Пауза.              — Обними меня, — бессвязно шепчет он. — Обними меня. Пожалуйста. Мне так страшно!              Киваю, устраиваюсь рядом с ним и подтягиваю к себе.              — Мне страшно, — повторяет он. — Я не знаю, что будет завтра и подарит ли мне Бог возможность ещё раз увидеть тебя. Я молюсь о том, чтобы Он дал мне ещё один день, но при этом обещаю Ему держаться в обмен на это время. И если вдруг я сорвусь – что будет, если он разгневается и решит, что хватит тогда с меня такого подарка?              Молчу. Он продолжает:              — Я ведь постоянно только и думаю о том, что между нами было и что между нами может быть. И я думал о том, что если мы… если я решу… ну… не просто поцеловать тебя, а…              — Переспать со мной, — заканчиваю за него.              Он смущённо кивает:              — Когда я думаю о том, что мы можем… коснуться друг друга по-настоящему, без одежды, когда мы можем заняться с-с…              Он запинается, и я тут же отворачиваюсь, стараясь не заржать.              — Сексом, — выдавливаю из себя, сдерживая смешок.              До меня доносится едва слышное «угу». Глубоко вздыхаю. Возвращаю взор на него:              — Фил, есть нюансик. Между «заняться сексом» и «заняться любовью» о-о-о-чень большая разница. Сексом заниматься можно и без чувств. Там приятного мало. Люди трутся друг о друга, чтобы сбросить напряжение. Это может быть грязно, быстро и без души. Я же не предлагаю тебе потереться об меня. Я не хочу брать тебя как вещь или как игрушку для своего удовольствия.              Ох ты ж блин, вот это завернул. Калеб сейчас закатил бы глаза.              — Если ты решишься, — продолжаю, — если ты скажешь «да» – я сделаю так, чтобы этот акт стал самым чистым, что было в твоей жизни.              Глажу его предплечье.              — Я не прошу тебя сейчас решить, но прошу не принимать решение, исходя из страха. Ты боишься, что я уйду, если ты не удовлетворишь мои потребности, грубо говоря, и при этом боишься, что Бог тебя накажет. Я не хочу такого расклада. Прими, пожалуйста, решение, исходя из того, что хочешь ты.              Он вытирает щёки ладонями, шмыгает носом и делает глубокий вдох:              — Ты даёшь мне время?              — Конечно, — криво усмехаюсь. — Пока нас не застукал отец Феофан с молитвословом наперевес.              Фил тихо смеётся. Спрашивает:              — Ты не боишься, что я отвечу «нет»?              Качаю головой:              — Мне не нужен твой член, чтобы любить тебя, Фил. Мне нужен ты. С тобой жить снова хочется.              Он обнимает меня и прячет лицо в воротнике моей куртке:              — Можно я не буду говорить «да» или «нет» сегодня?..              — Конечно, Фил. Конечно.              — Не хочу возвращаться к остальным. Но они хватятся…              — Хватятся, — соглашаюсь. — Кстати, ты обещал после службы сказать мне, когда мы снова сможем остаться вдвоём.              — Завтра, — он приподнимает голову. Смотрю в его глаза. — Я освобожусь в два. Отец на часа полтора застрянет в малом приделе, так что приходи ко мне. Никого не будет.              Он облизывает губу и чутка отстраняется. Лицо становится серьёзным:              — Ты не обидишься, если я попрошу… не целовать меня сейчас? Мне очень тяжело.              — Не обижусь.              Отпускаю его. Поднимаюсь на ноги, отряхиваю джинсы и поправляю куртку.              — Но есть нюанс, — произношу, глядя ему в глаза. — У меня от тебя постоянно стояк. Так что не обессудь.              Демонстративно поправляю ширинку, укладывая всё как надо, и, не дожидаясь его ответа, разворачиваюсь в сторону церкви. Фил не спешит догонять. Оборачиваюсь:              — Эй, святоша, не тормози. Сам же сказал – хватятся.              Выхожу из-за угла. Иду по тропинке. Дядя Ноа по-прежнему сидит на капоте, смотрит за мою спину и молча затягивается очередной сигаретой.              — Всё путём? — спрашивает он.              — Всё путём, — отвечаю.              — Вы всей семьёй остаётесь искать Джереми? — спрашивает Фил, равняясь со мной.              — Ага. Ты видел мою мать? Она уже раздаёт указания.              Фил смеётся.              — Я с тобой, — говорит он. — Если ты не против.              НЕТ. ЧЁРТ ВОЗЬМИ, НЕТ.       Его мизинец касается моего запястья. Опускаю взгляд на наши руки.              — Хорошо, — отвечаю с усилием.              — Тогда я сейчас, — говорит он, пятясь к церкви. — Переоденусь и вернусь к тебе.              — Жду, — бросаю ему вслед.              Он скрывается за дверью.              — Ну и дела, — ехидно растягивает дядя Ноа.              Засовываю руки в карманы и подхожу к нему:              — Отец Феофан против того, чтобы Фил со мной общался. Мы осторожничаем.              Он многозначительно мычит.       Из церкви вываливается толпа и разбивается в слаженные кучки. Раздаётся гул моторов. Оборачиваюсь.       К церкви подъезжают три полицейские машины. Они паркуются вдоль ограды, глушат двигатели, и из них начинают выходить люди в форме. Прихожане расступаются, давая им дорогу. Последним выходит Калеб.              Отворачиваюсь. Не готов смотреть ему в глаза…              — Ого, — говорит дядя Ноа. — Целая полицейская группа. Быстро они. Видать, кто-то наверху решил, что дело серьёзное.              — Ага. Именно наверху.              Ноа пропускает мою иронию мимо ушей.              — С таким подкреплением, может, и правда найдём парня.              Решаюсь посмотреть в сторону прихожан. Никто, кроме меня, не видит, как Калеб слишком долго не моргает, как его рыжий коллега отворачивается и поправляет очки, чтобы скрыть чёрные зрачки. Хотя, мне кажется, в темноте вряд ли бы кто-то их разглядел. Может, они светятся?       Со стороны леса вылетает бесёнок. Замирает у входа во двор, смотрит на Калеба. Видно, что хочет рвануть к бывшему хозяину, но ловит мой взгляд. Переминается с лапы на лапу, скулит, но всё же виновато поджимает хвост и нехотя возвращается к моей ноге. Хороший мальчик.              — Идём, — говорю я Ноа. — Надо подойти, послушать, что они там решают, а то нам выделят самый гиблый квадрат, и будешь ты до утра по буеракам лазить.              Прихожане облепляют Калеба и отца Феофана плотным кольцом. Слышу обрывки: «…разобьём на четыре группы…», «…фонари…», «…не геройствуйте…». Калеб раздаёт команды.       На паперть выходит Фил. Видит меня, видит Калеба, и лицо его меняется. От него прям исходит аура паники. Он делает вдох, расправляет плечи и идёт к нам. Гордо пройдя мимо Калеба, собственнически хватает меня за рукав и упёрто уводит к отцу Феофану. Оглядываюсь на Калеба. Тот недоволен…              — Отец, — зовёт его Фил. — Я иду с Алексом и его дядей.              Феофан хмурится:              — Я бы хотел, чтобы…              — Мы уже договорились, — перебивает Фил.              Отец Феофан обводит взглядом нашу группу. Задерживается на мне.              — Хорошо, — цедит он. — Будьте внимательны и осторожны. Смотрите под ноги. Если что-то найдёте – сразу подайте сигнал. Три коротких свистка, все знают.              — Знаем, — говорит Ноа и хлопает по карману. — Не переживайте, святой отец. Вернём вашего семинариста в целости.              — И сохранности, — добавляю, нагло ухмыляясь в глаза этому старику.              — Святой отец, — за моей спиной раздаётся голос Калеба. Мурашит. Напрягаюсь. — Я бы хотел уточнить маршрут этой группы. Восточная часть, верно?              — Да, — сдержанно отвечает он.              — Кстати, — тянет Калеб, обходя меня и нарочито небрежно поглядывая на бесёнка. — Мой коллега сегодня видел, как ты бежал по городу, кажется, в сторону дома отца Феофана. Очень спешил. И выглядел, мягко говоря, неважно. Весь промок, запыхался.              Он делает паузу, якобы беспокоясь за моё самочувствие.              — Парень, ты береги себя, — продолжает он. — Мы, конечно, ценим твою самоотверженность, но если вдруг твоё самочувствие резко ухудшится – бегать по лесам уже не получится. Можно и не вернуться. Ты же не хочешь, чтобы мы потом искали не только пропавшего Джереми, но и тебя, верно?              Блять, это же был секрет, придурок. Ты зачем Фила подставляешь?       Отец Феофан хмурится.              — Ваш коллега обознался, — говорю. — Я был дома. Читал Библию. Представляете? Я. Читал. Библию.              Калеб прищуривается:              — Интересное чтиво.              — Очень. Вам бы тоже почитать.              Делаю маленький шаг вперёд, крепко наступая на лапу бесёнку. Пиздюк визжит, истерически вытаскивает лапу из-под моей подошвы и отскакивает в сторону.       Предатель.              — Что ж, — произносит Калеб. — Возможно, мой коллега действительно ошибся. В такую погоду все силуэты размыты.              — Может, ему стоит проверить зрение?              Калеб ухмыляется:              — Может, и стоит. Я передам ему вашу рекомендацию.              Он переводит взгляд на отца Феофана, который наблюдает за нашим диалогом с недоумением:              — Группа хорошая, — говорит. — Маршрут ясный. Удачи.              И уходит.       Фил срывается с места.              — Подождите! — кричит ему в спину.              Десятки глаз обращают на них внимание.       Калеб останавливается. Медленно поворачивается:              — В чём дело?              — Вы бы не могли мне помочь?              — Конечно, Филипп, для тебя – что угодно.              — Пройдёмте, — он вскакивает на крыльцо, идёт к двери, открывает её.              Оборачивается.       Калеб хмурится.              — Мне надо зайти в церковь? — с недоумением спрашивает он.              — Надо, — твёрдо отзывается Фил.              Ой-ой… Твою ж мать.       Похоже, мой святоша решил сыграть в детектива. Хочет проверить свою теорию прямо здесь, при всей честной компании. Если Калеб войдёт – значит, он человек, и Фил может спать спокойно. А если не сможет… Ты хочешь доказательств, Фил? Ты хочешь увидеть, как нечисть плавится на святой земле? Дурак. Ты хоть понимаешь, что в этом огне мы сгорим оба?              Калеб поднимается по ступеням. Вижу, как он замедляется. Наверняка ему стоит больших усилий идти дальше, но остановиться он не может. Вся община смотрит, и любая заминка будет выглядеть подозрительной.       Он почти у дверей. Фил немного пятится, открывая проход. Не вижу лица Калеба, но готов поспорить, что сейчас оно напоминает гримасу хищника, которому засунули руку в капкан.       Чёрт, нет. Это безумие.       Срываюсь с места:              — Эй! Мы теряем время!              У меня по венам разносится адреналин. Я не могу позволить Калебу выдать себя.       Вклиниваюсь между ними. Хватаю Фила за локоть и разворачиваю к себе:              — Фил, ты чего? Зачем задерживать группу? И офицера!              Заслоняю Калеба своим корпусом. Плечо с лёгким толчком задевает его грудь, отталкивая. Тащу Фила за собой в церковь:              — Что тебе там надо? Свечку потушить? Я сам помогу. Офицер пусть идёт, у него поиски, координация, вон сколько людей без присмотра!              Оборачиваюсь к Калебу. В его глазах ни благодарности, ни удивления, но я чётко читаю недовольство и немую фразу: «Твой мальчик умнее, чем я думал».       Святые носки… По-моему, Калеб только что решил, что Фил несёт для него угрозу. Это плохо. Это очень-очень плохо.              — Уходите, — чеканю. — Удачи в поисках.              Захлопываю дверь.       Фил злостно вырывается из моей хватки:              — Какого лешего, Алекс?! — практически кричит он. — Ты знал, что он не сможет войти! Ты защищаешь его?!              — Да боже, Фил! — кричу на него в ответ. — Я никого не защищаю!              — Ты опять врёшь! Я видел его лицо! Он не мог войти. Он не «офицер», Алекс, он… он как будто горел изнутри, когда стоял на пороге! Ты вклинился, чтобы прикрыть его, чтобы никто не увидел, как его корчит от святого места! Почему?! Объясни мне, почему ты, человек, который знает, что здесь происходит, выгораживаешь эту… эту тварь?!              — Заткнись! — хватаю его за грудки и с силой впечатываю в дверное полотно. — Ты хоть понимаешь, что несёшь?! Я думал, мы этот вопрос уже закрыли! Ты пытаешься доказать, что он «нечист»? Допустим. И что дальше? Что произойдёт, если ты добьёшься своего и все увидят то же, что и ты?!              — Они увидят правду! — срывается он, пытаясь убрать мои руки. — Они должны знать, с кем имеют дело, если мы идём в этот лес!              — Думай головой, Филипп! — злостно встряхиваю его. — Я понимаю, что ты помешался, но, блять, пошевели извилинами! Если каким-то чудом ты бы оказался прав, то представь только, что тебя ждёт, начни ты свой крестовый поход! Не мне тебе о нечисти рассказывать! Если это так – ты спровоцируешь его на бойню! Хочешь, чтобы прихожане, которые сейчас снаружи стоят с фонарями, увидели, как он разрывает тебя на части?              Он смотрит на меня с отчаянным недоумением:              — Значит, ты не отрицаешь того, что он не человек?              — Отрицаю, — отпускаю его и отступаю назад. — Но пытаюсь посмотреть на ситуацию с твоей точки зрения. Ты ведёшь себя глупо, Фил. Строишь логику на сказках, в которые сам же и веришь, но посмотри реальности в глаза – у него пистолет, полномочия и власть над каждым в нашем городишке. Мне кажется, злить людей с подобной атрибутикой не лучшая идея.              Фил тяжело дышит, глядя на меня с презрением. Толкает в грудь:              — Мудак.              И пулей вылетает на улицу.       Блять…       А начиналось всё так хорошо…