Ave, Хозяин!

      Вылетаю из церкви. Народ перекрикивается, проверяя снаряжение. Фил, чеканя шаг, идёт к дяде Ноа. Приятно знать, что он хотя бы не сваливает при малейшем раздоре. Ну ёбнул я его немного об дверь, ну бывает.       Лечу по ступенькам:              — Фил, стой!              Он резко тормозит. Пальцы сжимаются в кулаки. Злится. Не оборачивается.       Догоняю его, бесцеремонно хватаю за локоть и разворачиваю к себе:              — Я никого не защищаю, Филыч. Я не хочу задерживать другие группы и привлекать внимание полиции, потому что…              Замолкаю.       Как же не хочется говорить, куда я собираюсь идти на самом деле! Он же наверняка начнёт или воспитывать меня, мол, поступаю плохо по отношению к Джереми и другим группам, или, в чём я более чем уверен, станет отговаривать и журить.              Выдыхаю, закрывая глаза:              — Я собираюсь вломиться в дом Джереми, пока остальные бродят в лесу.              Не хочу видеть его лицо. И так знаю, что его презрение сменяется абсолютным непониманием ситуации и растерянностью.       Он молчит. Слышу глубокий вдох.              — Идём, — говорит он, скидывая мою руку со своего локтя. — Отец будет недоволен, если мы задержимся хотя бы на минуту.              И…       Открываю глаза.       …это всё?              Он решительно удаляется к дяде Ноа. Плетусь следом.              — Твои родители пошли с первой группой в сторону карьера, — говорит дядя, открывая водительскую дверь нашей машины. — Мы едем к восточной части и…              Он прочищает горло. Кивает в сторону полицейских машин:              — С нами едет вторая группа, так что…              Придётся поехать с ними и разделиться уже в лесу.              — Понял, — отвечаю. — Ты за рулём?              — А кто ж ещё? — он ухмыляется. — О, гляди, твой друг идёт.              Оборачиваюсь.              — Мы не друзья, — выплёвываю.              Мы трахаемся.       На лице Калеба расплывается довольная улыбка.              — Подошёл уточнить, действительно ли не нужна моя помощь, — он переводит взгляд на Фила. — Справились вдвоём?              — Справились, — цедит тот сквозь зубы.              Калеб указывает большим пальцем за свою спину, где собралась небольшая кучка людей:              — Мы берём северный склон, вдоль старого кладбища. — смотрит на меня. — Берегите друг друга. Лес полон опасностей. Иногда они гораздо ближе, чем может показаться.              Переводит взгляд на Фила. Добродушная улыбочка сменяется хищным оскалом.              — Спасибо за совет, офицер, — отвечаю, забирая внимание на себя. — Мы будем предельно внимательны.              — Уж постарайтесь.              Он окидывает взглядом Ноа. Хмыкает. Молчит. Поглядывает на Цезаря в машине:              — Надеюсь, ваш пёс не кинется на первого встречного.              — Нет, что вы, — оскорблённо отвечает дядя. — Он понимает, кого ему приказано брать. Знает, где свой, а где чужой.              — А если свой начнёт пахнуть чужим? — глаза Калеба цепко впиваются в его лицо. Не уверен, что видел когда-нибудь его с такой каменной рожей. — Запахи смешиваются, следы пересекаются. Пёс может решить, что перед ним враг.              Дядя набычивается:              — Цезарь не дурак. Без моей команды он ничего не делает. Гавкнуть – гавкнет, если что-то не так. Но без моего слова – ни шагу.              — Хорошо-о… — тянет с прищуром Калеб. Медлит пару секунд, выдыхает разом весь воздух и в то же время, как моргает, меняет свою физиономию. Разводит руки в стороны, натягивая самую безобидную улыбку из своего арсенала и мурлычет: — Раз уж группа в надёжных лапах – я спокоен. Извините, если задел каким-то образом. Я не сомневаюсь в вашей дрессировке. Удачи.              — Всего доброго, офицер.              Втроём провожаем взглядами удаляющийся силуэт.              — Меня мурашит от него, — бурчит Ноа.              — Меня тоже, — тихо соглашается Фил.              Молчу. Две пары глаз тут же зыркают на меня.              — Что? — удивлённо спрашиваю, поглядывая то на одного, то на второго. — Меня от мужиков не мурашит.              У меня на них стоит.              — Давайте уже, — соскакиваю с темы, плюхаясь в салон. — Быстрее приедем – быстрее уедем.              — Цезарь, ко мне! — командует дядя и пёс перелазит на переднее сидение.              Фил садится рядом со мной. Машина трогается. Открываю рот:              — План следующий – мы приезжаем на место, светим физиономиями перед копами, уходим в лес, изображаем энтузиазм, и метров через сто я сваливаю к дому Джереми.              — Твой дядя в курсе? — удивлённо спрашивает Фил.              — В курсе, — отвечает Ноа. — Пока Алекс играет в детектива, я отвлекаю внимание.              Фил с недоумением кривится:              — Зачем тебе его дом?              — Я утром был там с Розали, — поворачиваюсь к нему вполоборота и удобнее устраиваюсь на сидении. — Я нашёл у него рисунок Норы, и ещё один увидел на стене. Розали и так была вся на нервах, я не стал её обременять своими заморочками.              — Фил, ты парень приезжий, многого не знаешь, — подхватывает дядя, выкручивая руль. — Наш Алекс вбил себе в голову, что каракули Норы – это шифр, который она оставила под нашими носами, а мы все благополучно его проигнорировали.              — Да, — на полном серьёзе отвечаю ему. — Я действительно считаю, что мы слепые идиоты. И я уверен – Нора рисовала, потому что не могла сказать. Предки увидели то, что хотели увидеть, а не тот посыл, который она вкладывала. В итоге все друг с другом перегрызлись.              Качаю головой:              — Я считаю, она перестала рисовать дома, потому что сочла Джереми самым безопасным вариантом. — ловлю взгляд Ноа в отражении зеркала заднего вида. — Может, она хотя бы тебе что-то говорила? Намекала?              — Нет.              — Вообще ничего?              — Вообще.              Фыркаю.       Не могу поверить, что она не нашла ни одного плеча, в которое могла бы поплакаться. Кхм… не считая Джереми.       Вздыхаю:              — Я снова и снова спрашиваю себя: почему она не пришла ко мне? Почему не сочла нужным поделиться со мной? Мы ведь были едва ли не лучшими друзьями. Я знал о её тайниках, она – о моих. Мы ведь всегда прикрывали друг друга, у нас были общие от родителей секреты, да я ей даже о своих недоотношениях рассказывал!              — Потому что ты мыслишь через задницу, — вставляет Фил.              Обиженно зыркаю на него:              — Чойта вдруг?!              — Ей сколько лет было, забыл? Это ты, будучи взрослым амбалом, убеждён, что она должна была прийти и должна была рассказать, но у ребёнка нет понимания, как устроен мир и что надо делать. Я…              Он запинается. Отворачивается от меня:              — Я не говорю за всех, но лично я не знаю худшего чувства, чем страх. И дети не думают, как взрослые. Они поддаются эмоциям. Ты не рассматривал вариант, что Нора могла бояться?..              Закатываю глаза:              — Именно этот вариант, Фил, я и рассматриваю. И именно поэтому я не понимаю, почему она не пришла ко мне.              — Да что ж до тебя так туго доходит… — ворчит он. — Я говорю о том, что ей могли сказать: «Ты же не хочешь, чтобы твой драгоценный братик пострадал?». Если, как ты говоришь, ты был для неё хорошим братом, не думал ли ты, что убийца Норы первым делом тебя от неё и отстранил бы?! Она ребёнок, и думала, как ребёнок. Вот и ответ на твой вопрос. Да, я приезжий и не знаю всех деталей, но у людей язык длинный, так что не думай, что к твоему горю я настолько безразличен. Я понимаю твои мотивы, Алекс.              Глупость какая. Кто мог знать, что единственный способ заставить Нору молчать – это нацелиться на меня? Кто из её окружения был достаточно близок, чтобы знать, как сильно Нора меня любила?       Хм…       Друзья по школе, учителя, неадекватные придурки из её класса, с которыми она сбегала играть в теннис? Никогда их не любил. Мутные какие-то.       Помню, как они перешёптывались, когда я подходил к корту забрать Нору, и мгновенно замолкали, будто я залетел на чужую вечеринку и всё испортил. Они вечно торчали на задворках спортплощадки и покуривали травку. Нора клялась, что они её не уговаривают и что она ничего не пробовала. Мне вообще не нравилось, что она гуляет с компанией постарше. Среди них был один мальчишка, длинный, как шнур и с прыщавой шеей. Он как-то раз взял Нору за руку, а она попыталась ладонь отдёрнуть. Он ей не давал убрать руку, пока я не подошёл. Пришлось пригрозить ему парой ласковых слов и сразу стал, как шёлковый, переменился, будто бабка пошептала. А вдруг он затаил на мою сестрёнку обиду за тот случай?       Блин, сколько ж их там было… Кажется, трое или четверо. Я как-то даже в имена их не вникал. Но Корбен точно был среди них. Да, я помню, он был там. Всякий раз, как я приходил, он стоял в стороне и поглядывал исподлобья. Уверен, он ещё и спины наши взглядом провожал. Что, если Нора ему рассказывала обо мне? Да и после случая с тем прыщавым шнуром все в компании понимали, что я свою сестру в обиду не дам.       Корбен, бывало, провожал Нору… А вдруг он не провожал, а караулил? Проверял, когда домашние уходят, когда приходят, когда могут помешать его плану?       Но, блять, Корбену было четырнадцать. У него только волосы начали расти. Разве он способен на… на такие зверства, которые совершили над Норой? В таком возрасте мозги ещё не созрели на подобные вещи.              Хах…              А сам-то, Алекс? Разве ты, будучи «взрослым амбалом», как выразился Фил, не замочил того ублюдка физрука? И ты не колебался. Так с какого перепугу ты считаешь, что четырнадцатилетний сопляк не способен на жестокость, если у него есть мотив? А тогда и вопросик назревает: какой у Корбена мог быть мотив?              — Приехали, — сообщает Ноа.              Вываливаемся наружу. Не успеваю толком оглядеться, как со стороны дороги раздаётся визг тормозов и в метрах десяти от нас останавливается полицейский «Форд». Из него вылазит жилистый коп и следом ещё…       Раз, два, три, четыре…       Ага, четверо прихожан и один коп. Прекрасно. Ну-ка, погоди. Что-то не так…       Если моё зрение меня не подводит, и я очень надеюсь, что всё ещё могу доверять своим глазам, то рожа полицейского выглядит так, будто её неделю мариновали в формалине. Улыбается, да ещё и так широко, что дёсны блестят пугающе мокро-красным. У одного прихожанина на щеке свежий шов. Если приглядеться, то можно рассмотреть чёрные нитки, из-под которых сочится сукровица. Не припоминаю, чтобы встречал этого мужичка в церкви. О, а у второго нос провалился, как у чувака с сифилисом на последней стадии. Какого хера тут происходит?!              Коп замечает, как нагло я пялюсь на них. Его улыбка растягивается сильнее, и он медленно поднимает руку. Длинные, тонкие пальцы с запозданием сгибаются один за другим. Машет мне.              Резко разворачиваюсь к лесу, стряхивая головой:              — Идём, — выдыхаю и тут же прокашливаюсь.              Что-то я разнервничался. Сколько здесь шавок Калеба, сука…       Фил пристраивается рядом. Сзади раздаются шаги дяди Ноа. Он чуть отстаёт, прикрывает тыл, чтобы никакой хвост не прицепился. Углубляемся в лес.       Пологий склон уходит вниз. Прикидываю маршрут до дома Джереми, стараясь не пропороть себе морду низкой веткой. Цезарь начинает подвывать.              Чшшш-шрррр…              Торможу.       Какое странное шуршание... Ощущение, будто что-то прёт сквозь кусты, ломая сучья, но при этом скользит, как змея по грязюке.              Чшшш-шрррр…              Оно ускоряется…              — Погодите, — вскидываю руку.              Все замирают.       Прислушиваюсь. Ничего. Ветер в кронах. Сова ухает.       Фил вопросительно смотрит на меня, насупившись. Ноа тоже вытаращился с круглыми глазами.              Чшшш-шрррр… – прямо из кустов сбоку.              БЛЯТЬ!       Резко вскидываю руку с фонарём, дёргаюсь назад и врезаюсь спиной в ствол дерева. В ту же секунду из темноты на меня вылетает тень, и я зажмуриваюсь, как только когтистые лапы маячат перед лицом. Жду боль. Жду, как мне вскроют горло, и…              Мрррр-мррр-мррр...              Меня обхватывают за талию и нечто маленькое прижимается ко мне всем телом, ёрзая по моему бедру.       Приоткрываю глаза. О мою грудь нежится мой карлик.              Святые носки, как же ты напугал меня, засранец!       Глазища смотрят вверх, на моё лицо, и, боюсь, я вижу в них извращённое обожание. Он прижимается плотнее, бёдра трутся о мою ногу, оставляя влажное пятно на штанине, а сквозь завывания ветра пробивается высокое поскуливание.       Т-а-ак, блять, ты это что с моей ногой делаешь?!              — Что там?! — напряжённо рявкает Ноа, гладя Цезаря по загривку, чтобы тот не сорвался.              — …да ничего, — выдавливаю, отстраняя от себя разгорячённое тельце. — Ёж, наверное, лис, заяц – кто угодно.              — Цезарь так не реагирует на мелкое зверьё…              Бесёнок ворчливо впивается коготками в мою куртку, издавая смесь обиженного рычания и поскуливания. Полагаю, он негодует, что мы бросили его около церкви. Наверняка возмущается у себя голове, ворча, что гнался ко мне через весь лес, а я его даже не погладил.       Потом поглажу. Нельзя, чтобы Фил или Ноа заметили.              — Позорище, — поднимаюсь на ноги, скидывая с себя бесёнка. — Обосрался из-за какой-то зверушки. Нервы совсем ни к чёрту.              — Да ладно, бывает, — бурчит Фил, поглядывая на кусты, из которых ранее вылетел мой пиздюк. — В темноте всякое привидеться может.              Хмыкаю. Гляжу на него из-подо лба:              — Ты прав, Филыч. Страх действительно мерзкое чувство.              Иду дальше. Фил озадаченно глядит на меня. Наверное, если бы я умел читать мысли, в черепной коробке Фила наткнулся бы на что-то вроде: ничего не хочешь мне сказать?       Бесёныш семенит справа от меня, периодически настойчиво тыкаясь мордой в мою свисающую руку.       Я не реагирую.       Пиздюк проскальзывает между мной и Филом. Горячее тельце прижимается к моему боку, будто специально отталкивая от меня святошу. Косится на него с откровенной ревностью.       Продолжаю усердно игнорировать его.       Через пару минут малой сходит с ума окончательно: то голову под руку попытается засунуть, то демонстративно начнёт выражать раздражение, недовольно сопя, то умудрится клацнуть зубами в сторону моего Фила.              — Это… — думаю, как бы начать с ним диалог, пока мой карлик не слетел с катушек окончательно. — Никаких нравоучений не будет? Даже не попробуешь меня отговорить? Типа «Алекс, это опасно», «Алекс, ты ебанутый», «Алекс, у тебя в голове сплошные опилки, как у того Винни Пуха»?              — А смысл? — бурчит он. — Ты же всё равно меня не послушаешь.              Точно. Всегда всё делаю по-своему. Вообще-то, эта привычка ещё ни разу меня не подводила. Тьфу, лишь бы не накаркать.              — Ты останешься с дядей, — говорю. — Встретимся у машины. Я позвоню ему, когда закончу.              Фил качает головой и останавливается. Торможу следом, поднимаю бровь.              — Нет, — говорит он. — Я иду с тобой.              — Даже не вздумай, — тут же пресекаю. — Я – это я. И если меня там застанут, то я буду просто тем, кто полез в чужой дом, будучи последним дебилом. А ты – сын местного священника, и в таком случае превращаешься в полноценного соучастника. Смекаешь?              Он цокает языком и закатывает глаза:       — Если тебя возьмут одного – будешь мямлить, краснеть и не знать, как выкрутиться. А если я с тобой — у тебя появляется веское оправдание: пришли по поручению отца проверить дом. А там по месту среагируем. Если ты явишься один, вызовешь подозрения. А так все знают, что мы в одной группе. Смекаешь?              Улыбаюсь. Ишь ты какой деловой, ещё и передразнивает.               — А я смотрю, ты всё продумал.              — Кто-то же из нас двоих должен думать.              Он обходит меня и шагает вперёд. Провожаю его взглядом.              — А как же твоя вера? — кричу в спину.              — А при чём она? — спрашивает он, оглядываясь.              Догоняю его:              — Мы же, по сути, вломимся в чужой дом, подставим свою репутацию и твоего отца. К тому же, рисунки я планирую забрать. Ты не подумай, мне приятно, что ты готов составить мне компанию вопреки условностям, но я не хочу потом всю дорогу домой выслушивать цитаты из Библии про «не укради» и всё такое.       Фил косится на меня. Смотрит так, будто я только что сказал, что земля плоская, и теперь он решает – то ли просвещать меня, то ли оставить меня жить в счастливом невежестве. Одна сторона губ чуть приподнимается, брови сходятся в жалостливую складку, и весь его вид выражает что-то вроде: «Боже, что это за несчастье передо мной стоит?».              — Ты знаешь, что такое формальный грех? — спрашивает он.              — Это когда я не помыл руки перед обедом?              — Очень смешно. — не смеётся. — Это когда ты соблюдаешь все правила, но при этом человеком не являешься. Не крадёшь, но проходишь мимо голодного. Не врёшь, но молчишь, когда знаешь, что невиновного наказывают.       Хмыкаю. Фила попёрло.              — Ага-а, — заинтересованно растягиваю, придерживая ветку, чтобы она не ударила его. — То есть, если я сейчас залезу в дом Джереми и возьму рисунки, то это не кража? Потому что я, типа, формально не ворую, а спасаю справедливость?              — А-э-м-м… — Фил поджимает губы, продолжая мычать носом, склоняет немного голову и хмурится. — Ну как бы да-а-а…              — А если бы, допустим, у него чёт во дворе росло, и я бы по дороге решил это прихватить, ну окей, допустим, яблоко. Я бы сорвал яблоко – это грех или мне нужно сначала с яблоней пообщаться, попросить у неё прощения и всё в таком духе?              Фил тяжело вздыхает:              — Ты специально искажаешь.              — Ничего я не искажаю. Хочу понять твою логику. Вот смотри, — обгоняю его на пару шагов, чтобы идти задом наперёд и смотреть ему в лицо. — По твоей версии, если я лезу к Джереми не ради наживы, а ради поиска правды – то это не грех. А если я ради правды у кого-то машину угоню – это типа ок? Или, по-твоему, существует какой-то лимит, до скольки тысяч долларов ущерба можно не замаливать грехи?              Фил останавливается. Я тоже торможу.              — Ты издеваешься? — безэмоционально спрашивает он. — Неужели ты не понимаешь разницу между тем, чтобы войти в дом, где могут быть улики по убийству, и угоном машины?              — Понимаю, — на лице появляется улыбка. — Хочу услышать от тебя. А то, по твоим словам, получается, что для меня – можно, а для кого-то – нельзя. Где та линия, которая отделяет хороший поступок от плохого? Или ты её передвигаешь в зависимости от ситуации, когда тебе так надо?              Он вздыхает и качает головой:              — Вопрос не в том, что ты делаешь, а зачем.              — Ага, — губы расплываются шире. — Смысл ясен. Если я сейчас вломлюсь в дом Джереми, чтобы найти правду о Норе – это хорошо. А если я вломлюсь туда, чтобы взять у него из холодильника пиво – это уже плохо. Хотя замок-то взломан в двух случаях. Грубо говоря, Фил. К счастью, я знаю, где ключи.              — Результат один, — отвечает он. — А намерение – разное. И ты это прекрасно знаешь.              Знаю.              — Ладненько, — говорю, разворачиваясь к нему спиной и шагая дальше. — Но если вдруг я найду там деньги, я их заберу.              Всё равно Джереми не объявится.              — Не найдёшь, — отзывается Фил.              — Откуда знаешь?              — У Джереми их не было. Да и Розали как-то упоминала, что он вечно всё прятал, боялся, что к нему вломятся. Не представляю, с чего бы вдруг.              Фыркаю:              — Может, он знал, что однажды я решу проверить его холодильник на наличие пива.              — Будешь гореть в аду, — спокойно отвечает Фил, обгоняя меня.              Хе-хе.       Буду.              — Кстати, — Фил оборачивается, — а ещё в Писании говорилось, что если кто слышал проклятие, видел или знал, но не объявил – тот сам понесёт грех. Так что если я останусь в стороне, это будет ещё хуже, чем то, что я полезу с тобой.              Смеюсь под нос и припоминаю его же слова:              — Искажаешь. Там в оригинале про суд и проклятие, а ты приплетаешь это к моему походу в гости к Джереми. Не слишком подгоняешь Писание под свои хотелки?              — Ничего я не подгоняю. Принцип тот же: знаешь – действуй.              — Ой-ой-ой, — тяну я. — Смотри, чтобы так к тебе самому не применили. А то, может, ты тоже чего-то знаешь и молчишь?              — Я молчу только о том, о чём не уверен. А в том, что касается Норы, я уверен: ты ищешь правду. И если я не помогу – я буду виноват. АЛЕКС, ПРИГНИСЬ!              РРРРРРРРРЫЫЫЫ-ХРРРР!              Не успеваю ни дёрнуться, ни обернуться, как огромная туша врезается мне в спину, и я лечу мордой в грязь, попутно врезаясь плечом в дерево. Фонарь отлетает на хуй, и темнота взрывается в глазах яркими искрами.              — ЦЕЗАРЬ, ФУ! — орёт Ноа.              Пёс не слушает, рычит прямо в ухо, пасть тычется в затылок, ищет, где вцепиться. Я давлюсь грязью, пытаюсь свернуться, прикрыть шею рукой, но он слишком тяжёлый и слишком сильный. Успеваю заметить, как Филыч хватает Цезаря за ошейник и тянет на себя, но бесполезно.       Бью локтем назад. Цезарь отскакивает в сторону. Переворачиваюсь, вскакиваю на ноги и вижу, как мой бесёнок с разгона вцепляется доберману в складку шкуры под горлом, повисая на нём, как бешеный клещ. От неожиданности Цезарь взывает. Обе твари валятся в кусты и катятся вниз по склону оврага. Бесёнок орёт. Мой мелкий ублюдок реально решил порвать добермана в клочья.              — Цезарь! — голос Ноа срывается от паники. — ЦЕЗАРЬ, КО МНЕ, СУКА!              — Алекс! Ты цел?! — Фил хватает меня за плечо, помогает подняться. Лицо у него белое, как полотно. Глаза бешеные.              — Ебать-колотить… — только и могу что выдавить из себя.              Бок горит огнём, но стоять могу. Если этот пёс прикончит моего бесёнка – я себе не прощу.       Прыгаю в темноту оврага.              — Алекс, блять, стой! — слышу выкрик Фила.              Ого, как святоша заговорил.              — Там же не видно ни черта!              Черта я как раз-таки там и увижу.       Лечу вниз, матерясь сквозь зубы.       Вылетаю на маленькую поляну. Тишина.              — Пиздюк, ты где?!              Ни ответа, ни привета. Отскакиваю назад, как только натыкаюсь ногой на что-то мягкое. Фу, блять, к счастью, это не тело. Хуй разберёшь, что здесь может быть. Сердце с ума сходит. Да и я, походу, тоже.              — Эй, мелкий! Отзовись!              Руки дрожат от адреналина. Судорожно бегаю глазами по поляне, всматриваясь в каждый двигающийся силуэт. Если эта тварь его порвала, я голыми руками доберману пасть разор…              Визг.       Оборачиваюсь.              В мою грудь врезается взъерошенный бесёнок. Цепляется лапами за куртку и зарывается мордой под подбородок, жалобно поскуливая. Обхватываю его обеими руками и крепко-крепко прижимаю к себе:              — Тихо, тихо, мелкий… — выдыхаю. На душе прям легче стало. — Я здесь. Не очкуй, в обиду не дам.              Он трясётся весь, лихорадочно тычется мокрым носом мне в шею, и я только-только собираюсь его погладить, как тут же замечаю, что на нас несётся чёрный снаряд. Мозг вырубается. Разворачиваюсь боком, прижимаю бесёнка к груди и падаю в грязь, накрывая мелкого своим телом.              Давай, сука! Кусай меня, а не его!       Прямо над ухом раздаётся яростный рык. Горячее дыхание обжигает затылок, и я зажмуриваюсь. Зубы щёлкают в сантиметре от шеи, густая слюна капает за воротник. Ещё секунда и…              БАХРР!       Собачий визг. Тупой удар. Скулёж.       Открываю глаза.              Калеб… Нависает над моим телом, тяжело дыша, а на его предплечье красуются рваные раны от клыков.              — Ты в порядке? — испуганно шепчет он.              Судорожно киваю, не разжимая рук. Он опускает взгляд на бесёнка, и его лицо вмиг перекашивает брезгливостью.              — Ради беса, — цедит он. — Ты подставился ради низшей твари.              Морщусь, приподнимаясь на локте, и киваю на его предплечье:              — Ради человека. Высший демон прикрыл своим телом человека. Как низко ты пал, Калеб.              Он замирает. На долю секунды в его взгляде мелькает растерянность, а потом уголок рта медленно ползёт вверх. Улыбка выходит опасной, красивой и очень голодной.              — Ого, — мурлычет он, наклоняясь ближе. — Мальчик снова пытается меня укусить. А если бы я не вмешался? Дал бы этому псу разорвать тебе горло, пока ты героически прикрывал своего мелкого демона?              — Ну и пусть. Не люблю, когда кто-то лезет к моему.              Он издаёт тихий смешок:              — Осторожнее с тем, что называешь «своим». Иногда «свои» кусаются гораздо больнее, чем ты ожидаешь.              Он медленно поднимается. Кровь продолжает сочиться с предплечья.              — Забавно, — бросает он, намереваясь уйти.              Сверху доносится голос Фила:              — Алекс! Ты там живой?!              Калеб тормозит на полушаге. С ленцой поворачивает голову вполоборота:              — Я тут вспомнил… — задумчиво протягивает он. Усмешка становится шире. — Помнится, ты мне заливал, что я переоцениваю аппетиты своей своры. Я же в ответ предлагал тебе поужинать с нами.              Он полностью разворачивается и делает шаг ближе. Голос падает до низкого шёпота:              — Я повторяю приглашение. Наведайся в свою избушку, когда твоя семейка ляжет спать. Мои шавки будут очень рады познакомиться с тобой… как следует.              Бесёнок рычит. Я сжимаю его крепче.              — Щедрое предложение, — отвечаю. — Я подумаю.              — Думай, только не слишком долго. Не люблю, когда интересные гости заставляют себя ждать.              — Алекс! — снова орёт Фил.              — Жив! — кричу в ответ.              Калеб смотрит на меня солидные секунд пять и протягивает свою руку. Принимаю. Он рывком ставит меня на ноги и притягивает ближе к себе:              — Услуга за услугу, — выдыхает мне в губы. — Ты прикрыл мою задницу, а я прикрыл твою.              Усмехаюсь, не отстраняясь:              — Тогда мы квиты.              Он смеётся. Его пальцы обхватывают мой подбородок:              — Я не знаю, что происходит в том доме, где якобы царит благодать. Не могу пока залезть Филу в голову, но у меня повсюду глаза и уши. Не забывай.              Он многозначительно переводит взгляд на бесёнка, которого я прижимаю к себе, и обратно на меня:              — И, да, я прекрасно чувствую, как от тебя прёт похотью. Она буквально сочится из тебя. Я почти смирился с тем, что тебе так сильно хочется искусить святошу. Мне тоже нравится играть в подобные игры. Но ты мешаешь мне делать своё дело. Я дам тебе Филиппа, если ты так сильно этого хочешь, но тогда и ты поможешь мне.              Сердце замирает.              — Дашь?.. В каком смысле «дашь»? И что значит «поможешь мне»?..              — Придёшь на ужин – узнаешь. Я покажу тебе, как демон на самом деле может любить человека… если этот человек того стоит. Тебе не понравится.              Он притягивает меня за подбородок и целует. Отвечаю.       Руки вцепляются в его форму. Языки агрессивно сплетаются. Его пальцы на моём затылке сжимаются сильнее, не позволяя отстраниться. Вторая рука спускается ниже, ложится на поясницу и прижимает к твёрдому телу. В голове крутится полная хуйня.       Чёрт… я с ума от него схожу. Прозвучит дико, но мне хочется сожрать этого ублюдка. Разорвать, вывернуть наизнанку и залезть внутрь. А Фила… Фила хочется совсем по-другому. Его хочется обнимать, прижимать к себе, чувствовать, как он расплывается, когда я его трогаю. Это печально, но человек, который мне необходим, слишком чужой, чтобы быть родным. Ему бы жениться, блять. На нормальной девчонке. На ком-то, кто будет печь пироги и ждать с работы. А я… ну, не все созданы для женитьбы. Кто-то создан для счастья. Для вот этого вот дерьма, когда тебя одновременно хотят убить и воскресить, чтобы снова мучить.              Калеб отрывается, тяжело дыша мне в губы. Пальцы на моём подбородке сжимаются сильнее:              — Ты всё ещё думаешь о нём, пока я тебя целую? — с возмущением рычит он. — Пока мой язык у тебя во рту?!              Скалится.              — Пизды получишь, Алекс. Я тебе не эликсир, чтобы перебивать желание трахнуть Филиппа. Со мной ты должен думать только обо мне. Только. Обо мне. Алекс. Усёк?              — Усёк.              — Приходи, — шепчет он. — И я покажу тебе, что такое одержимость.              Он отпускает меня. Разворачивается и растворяется в темноте. Ёбаный Эдвард Каллен. Тот машины отталкивает, а этот – доберманов. Ну хоть не блестит в солнечный день, как стразик на дискотеке, и то хорошо. Хотя… он предпочитает рвать глотки и трахать мозг. Ну что ж поделать – у всех свои тараканы в голове.              На поляну со всех ног влетает Фил. Подбегает ко мне, хватает за плечи, шарит глазами по лицу и рукам, проверяя, цел ли я.              — Ты чего творишь?! — возмущается он. — Я чуть инфаркт не схватил, когда ты в этот овраг сиганул!              Бедняжка, испугался.              — Та ладно тебе, — отвечаю и щипаю его за щёку. Захотелось. — Я целый. Немного испачкался, но не беда.              С сочным матом следом вылетает дядя. Тормозит, окидывая взглядом поляну и подлетает к Цезарю. Тот лежит, поджав хвост и смотрит на него из-подо лба, облизываясь. Ноа переводит на меня взгляд и в его глазах воедино сливается ужас и вина:              — Алекс! — орёт он. — Алекс, прости! Я не знаю, что на него нашло! Он никогда… он ни на кого не бросался, я клянусь! — он дёргает Цезаря за ошейник, заставляя того сесть, и пёс подчиняется. Поскуливает. — Ты цел? Он тебя задел?.. Только скажи, где, я…              — Цел, — перебиваю. Бесёнок прячется за мою ногу. — Не задел он меня.              Цезарь походу на него и среагировал. Тот его замахал надрачивать. Нарвался, мелкий. Будь пёс хоть трижды обученный – демоническая тварь умеет выводить из себя, я уж знаю.       Дядя тянет добермана к себе и заглядывает псу в глаза, выискивая в них объяснение:              — Как же так, Цезарь? Ты подвёл меня. — он качает головой, осуждающе прицокивая. Поглядывает на меня: — Может, вернёмся? Осмотрю тебя нормально в машине. Там аптечка есть.              — Нет, не надо. Мы с Филом идём к Джереми. Потом такой возможности может не представиться.              — Хорошо, — он опускает голову. — Извини за моего приятеля. Я пока… прогуляюсь с ним, поговорим, так сказать, по-мужски. Проведём воспитательную беседу.              — Сильно не ругайся, — говорю. — Сам воспитал его таким.              Перевожу взгляд на Фила:              — Идём.