Ave, Хозяин!

      Мы с Филом добрались к дому Джереми примерно через полчаса, и я отметил, что, вообще-то, это очень долго. То есть, на обратную дорогу нам понадобится примерно столько же, а, значит, на поиски хоть каких-то зацепок остаётся совсем ничего, иначе искать уже начнут нас двоих. Пожалел, что не попросил дядю Ноа подкинуть нас поближе, пока вторая группа всё равно шастает по лесу.       Нахожу ключ на его месте, и мы без проблем попадаем внутрь.              — Ни души, — тихо говорит Фил, тормозя на пороге.              — Да ты что, — протягиваю, отмечая его «гениальность». — Наверное, потому что хозяин пропал?              Он пихает меня локтем в бок. Больно.              — Откуда ты знаешь про ключ? — спрашивает.              — Розали показала, — прохожу по коридору, подсвечивая пол фонариком.              Свет лучше не включать, а то вдруг кто-то мимо проходить будет.              — Кстати, — оборачиваюсь к Филу. Он разглядывает коллекцию игрушек из киндера, выстроенную вряд на тумбочке в коридоре. — Как она тебе?              — Кто? — удивлённо спрашивает он, зыркая на меня.              — Розали, дурачок. Моя мама вовсю расписывает, какая она хорошая хозяйка. Ах да, ещё она упоминала, что Розали отменно запекает курицу, тебе стоит заглянуть к ней в гости.              Фил напрягается:              — Девочка, как девочка. Мне-то какое дело до неё?              — Не хочешь на ней жениться?              Он брезгливо морщится:              — Чего-о-о?              — Моя мама от неё в восторге, хочет, чтобы она стала её невесткой. Я, естественно, не разделяю её мнения. И вообще, не люблю, когда за меня решают. Но тебе же надо жениться, так? Вот, предлагаю тебе вариант. Забирай, я только за.              — Ты сейчас серьёзно?..              — Абсолютно.              Фил застывает, нелепо моргая. Рука, которая только что тянулась к игрушечной машинке, повисает в воздухе. Он медленно поворачивается ко мне, и я вижу, как его лицо меняется. Такое же озадаченное выражение лица у него было, когда он вылетал из моей комнаты, наспех застёгивая ширинку.       Прислоняюсь к дверному косяку:              — А что? Тебе же нужна жена. Розали отлично готовит, дом у неё чистый, детей она любит. Идеальный вариант для святоши, который должен жениться и размножаться по заветам.              Он сглатывает, отводит взгляд, снова смотрит на игрушки на тумбочке, пряча лицо.              — Это обидно, не подумал?.. — вполголоса спрашивает.              — Эй, — пытаюсь улыбнуться, — да я ведь шучу. Ты чего?              — Ты прекрасно знаешь, что я к тебе чувствую. Не надо так шутить, это не смешно. Такое ощущение, что ты издеваешься надо мной. Как будто меня можно просто так отдать, как ненужную вещь. «Забирай, я только за». Ты сам-то слышишь, как это звучит?              — Фил, я не хотел тебя обидеть.              — Но обидел. Как ты вообще додумался ляпнуть, что я могу взять твою невесту, потому что она, видите ли, тебе не нужна. По-твоему, я должен быть счастлив от того, что мне достаются твои объедки?              — Она не моя невеста! Я её даже не целовал!              — А меня целовал! — выкрикивает он и замирает. Смотрит такими глазами, что я понимаю – он сам испугался своих слов.              Тишина. Молча смотрим друг на друга, как два дурака. Фил нелепо моргает. То жмурится, то хмурится. Очевидно – думает, что зря ляпнул об этом.              — Ты не понимаешь, что делаешь, да? — оскорблённо спрашивает он. — Ты ведь прекрасно осознаёшь, что рядом с тобой я теряю голову, и я уже сказал, что не могу просто так взять и перестать думать о тебе. А ты берёшь и пользуешься моей слабостью. Ты считаешь, что это нормально? Пользоваться тем, что я не знаю, как себя с тобой вести? Я даю заднюю, когда мне страшно. Не умею говорить «нет», когда ты смотришь на меня с обожанием. Но зачем ты пользуешься этим, Алекс? Неужели тебе плевать, что у меня внутри всё переворачивается?              — Я не пользуюсь тобой.              — Ты подъёбываешь меня, потому что тебя это тешит. Тебе прикольно, что я то краснею, то бледнею, то в панике отворачиваюсь. Ты видишь, как я мучаюсь, и тебе это кажется смешным. Но ты хоть раз задавался вопросом, что я чувствую? Что я хочу быть с тобой, а ты из меня дурака делаешь?              Вздыхаю и провожу рукой по лицу:              — Вот такой вот я, Филыч, извини. Я правда не хочу тебя задеть, и никакого злого умысла у меня тоже нет. Я огрызаюсь, когда на грани, и шучу, когда хочется плакать. Ты думаешь, после нашего разговора во дворе церкви мне стало легче? Да я ещё больше загрузился! Мы пока сюда шли, я только и думал: а как нам гулять с тобой по городу? Как мне взять тебя за руку? Я хочу шататься с тобой вместе, как все нормальные люди. Пить чай, спорить о всякой ерунде и знать, что завтра будет ещё один день, и мы снова будем вместе. Но как бы ни так, Фил.              Подхожу к нему. Он тут же опускает голову, пряча взгляд.              — Мне что, постоянно задаваться вопросом: а вдруг нас кто-то увидит? — продолжаю. — Даже если мы ночью, в глуши? Я не хочу прокручивать в голове раз за разом мысль о том, как мне провести ладонью по твоей руке, лишь бы не спалиться. Я понимаю, что ты должен быть образцом, примером и всё такое, и если кто-то увидит нас вместе не как друзей, то это ляжет на тебя огромной тенью.              Молчит.              — Ты понимаешь, о чём я? — спрашиваю шёпотом. — Я не могу даже на свидание тебя пригласить, блять. Ну куда мы пойдём? В кино, чтобы я втихую к тебе притронулся, пока все взгляды устремлены на экран? В парк, где я буду оглядываться, вдруг кто из церковной общины увидит нас? Или, что ещё хуже, вдруг нас запалят твои однокурсники? Я не хочу, чтобы из-за меня ты потерял всё.              Фил поднимает голову и растерянно смотрит на меня. Видимо, находится в тупике. Да, Филыч, вот такие пироги. Тяжело, когда ты сам не знаешь, чего хочешь.              — Поэтому я буду играть в друзей, — продолжаю. — Да. Я на это согласен. Я готов делать вид, что мы обычные приятели, потому что прояви я к тебе нежность и начни привязываться, как ты привязываешься ко мне, то тупо перестану спать по ночам от мысли, что тебя исключат, что тебя осудят, что твои отношения с отцом испортятся. На моей совести много дерьма, и я не хочу, чтобы туда ещё прибавилось чувство вины из-за наших недоотношений. Ты сказал: давай не сегодня – окей, Фил. Пока ты не решишь – не надо со мной говорить за отношения и прочее. Я не могу вести себя с тобой как любящий парень, когда понимаю, что не могу тебя целовать. Не могу тискать твою прекрасную задницу. Не могу прижаться к тебе. О сексе вообще не буду заводить разговор. Я хочу касаться тебя, слышать, как ты дышишь, чувствовать тебя, просыпаться рядом, но я не имею права даже мечтать об этом, потому что ты будешь отстраняться. Вот что обидно. Не подумал, Фил?              — Ну извини, — бесстрастно говорит он. — А такой вот – я. Мне жаль, что я не оправдал твоих ожиданий.              Он толкает меня плечом и идёт в сторону гостиной. Зажмуриваюсь.       Так, Алекс, не заводись. Давай, дыши, обойдёмся без агрессии.       Поворачиваюсь:              — Фил!              Он тормозит.              — Пошли на свидание, — выпаливаю. — Прямо сейчас. Бросай, нахуй, всё. В пизду семинарию. В пизду этот дом. Пошли к отцу Феофану, я скажу, что влюблён в тебя. Приходи на ужин к моей семье, объявим, что мы в отношениях. Давай, Фил, решайся.              Его глаза в испуге расширяются. Он пятится назад:              — Т-ты с-с ума сошёл?! Ты… п-прекрасно знаешь, что мы… не можем так сделать! Ты не имеешь права требовать от меня такого. Это не шутки. Это моя жизнь!              — Схуяли ты решил, что я сейчас шучу?! — взрываюсь. — Я предлагаю тебе реальный шаг! Ты только что обвинил меня в том, что я издеваюсь, что мне плевать, но, когда я готов пойти против всех, лишь бы ты перестал дрожать, – ты отступаешь и говоришь «не можем»!              Завожусь, потому что эмоции на пределе. Я так устал от этого замкнутого круга!              — Мы топчемся на месте! Если я скажу тебе «люблю», ты ответишь «подожди». Я шучу – обижаешься. Я предлагаю действовать – ты пятишься. При любом раскладе виноватым останусь я: то слишком настойчивый, то слишком равнодушный. Ты боишься потерять своего Бога – а я боюсь, что у меня не будет тебя никогда! Ты боишься отца Феофана, а я боюсь, что завтра ты решишь, что мы вообще не должны видеться! Ты говоришь о своей жизни, а я кричу о нашей!              Затыкаю свой грязный рот, потому что мой Фил смотрит на меня совершенно потерянно.              — Сюжет не может вечно стоять на месте, малыш. — успокаиваюсь. — Или мы будем двигаться вперёд, или не еби мне мозги.              Он вздрагивает при последних словах:              — Ты… хочешь расстаться?..              Истерически смеюсь:              — Хера се заявочка! А разве мы в отношениях?!              Смешной, блять.       Ебучий фонарик начал барахлить. Стучу по нему, свет выравнивается. Прохожу в гостиную:              — Перестань раздувать каждую мою шутку до вселенской катастрофы, — бросаю, проходя мимо него.              Луч фонаря освещает комнату. Фил переступает порог следом за мной, неуверенно оглядываясь.       Привет, кривой листочек. Я вернулся.       Поддеваю край кнопки, вытаскиваю её и бережно снимаю рисунок. Нора сидит под деревом. Моя Нора…       Фил подходит ближе, но не решается заговорить. Перепалка неприятно осела на душе у каждого из нас.       Забыли. Неважно.              — Нора не могла оставить только один листок, — говорю. — Здесь должно быть ещё что-то.              Быстро осматриваю комнату, пытаясь включить режим «логики».              — Слушай, — поворачиваюсь к Филу. — Если бы ты был слабоумным парнем, который рисует и прячет свои каракули, куда бы ты их заныкал?              Фил хмурится, разглядывая комнату:              — Может, в каких-то папках с документами? Среди книг? Если есть чердак…              — Вряд ли Джереми, который лишний раз из дома боялся выйти, додумался бы до чердака. У него мозгов хватало только на то, чтобы ключ не потерять, и то для него второй сделали.              Фил скрещивает руки на груди:              — И что ты предлагаешь? Может, он закопал их в огороде?              — Слишком сложно, — качаю головой. — Лопата, яма, земля… Он бы вспотел, устал и забыл, где начал копать.              — Это сарказм, Алекс.              Мне сейчас не до него. Я серьёзен, как никогда.       Снова обвожу взглядом комнату. Всё такое простое, примитивное, как и жизнь этого человека.              — Если ты слабоумный, — говорю, — ты не придумываешь хитрых тайников. Ты суёшь вещь туда, где она не мешает, но где ты можешь её найти, не напрягаясь. Где ты проводишь больше всего времени?              Фил задумывается, а потом его взгляд падает на сбитый в комок плед на продавленном диване:              — В кровати? — неуверенно предполагает он.              — Бинго, — щёлкаю пальцами. — Пойдём, порыскаем в спальне нашего дурачка.              Молча перебираемся туда. Найти несложно, комнат тут не так много. Запахи мне не нравятся. Воздух спёртый, будто кто-то умер прямо здесь и его похоронили за плинтусом. Надеюсь, Калеб не вернул тело Джереми домой… Кто его знает, он на всё способен.              Кровать любителя покемонов расположилась около окна. Она застеленная несвежим бельём с принтом Микки Мауса. Хех, какая злая насмешка – мультибрендовый герой реклам, символ вечного праздника, притаился в склепе слабоумного человека, став пародией на весёлую жизнь, которую эти стены, готов поклясться, никогда не видели. Самый лучший друг взрослых и детей, ага, как же. Хотя… Может, Джереми во всякой мелочи пытался найти этого самого «друга».              Фил светит фонариком в угол, я прохожусь лучом по шкафу.              — Так-с, — бросаю, оглядываясь. — И где здесь может быть «тайник» человека, который до вчерашнего дня верил, что за ним следят покемоны? Где прячет свои сокровища тот, кто не умеет завязывать шнурки?..              Фил хмыкает, не поворачиваясь. Его плечи напряжены, он точно всё ещё дуется из-за моей вспышки злости.              — Я уже предлагал варианты, — сухо напоминает он.              — Твои варианты – для людей с IQ выше ста, Филыч, — подхожу ближе к тумбочке. — А Джереми, я убеждён, не стал бы задирать половицы и выстраивать хитромудрые стратегии. Он засунет то, что ему дорого, туда, где оно не мешает, но где он может видеть это каждую секунду.              Фил шмыгает носом. Молча рыскает по комнате.              — Филыч, хорош дуться, — стараюсь говорить как можно мягче, но внутри меня всё равно коробит. — Меня вымораживает, когда ты включаешь эту свою «правильность». Твоя двуличность меня напрягает сильнее, чем ситуация с Норой. Ты либо будь со мной, либо не делай вид, что тебе не плевать.              Фил переводит свет на меня. Отворачиваюсь, не дожидаясь ответа. Хватит с меня эмоциональных качелей на сегодня. Открываю верхний ящик тумбочки.              Хлам, хлам, хлам, и ещё раз – хлам. Засохшие ручки, упаковка аспирина, скрепки… Ничего полезного.       Нижний ящик поддаётся туго. Убираю фонарик и тяну сильнее на себя. Наружу вываливается ворох макулатуры, среди которой и газеты, и рекламные листовки, и квитанции за свет за прошлый год…              — Ну же, Джереми, — бормочу, отбрасывая в сторону очередную брошюру супермаркета. — Где ты их заныкал? Ты же не мог просто так выбросить её рисунки… Ты ведь тоже её любил.              — Алекс, иди сюда.              Поднимаю голову. Фил стоит у кровати, нависая над подушкой. В одной руке у него фонарик, а в другой – несколько сложенных листков.              — Нашёл? — спрашиваю.              — Похоже. Под подушкой было.              Наскоро запихиваю хлам обратно в тумбочку и подхожу к Филу. Он протягивает рисунки. Беру их и сажусь на кровать, убирая фонарик. Раскрываю.       Синей шариковой ручкой накаляканы кривые линии, но картина предельно ясна: лес, тропинка, фигура девочки с косичками. Видимо, это моя Нора. Рядом с ней нарисован парень, но я его совсем не узнаю. Если я правильно понимаю, он как бы идёт с моей сестрёнкой в лес.       Пытаюсь вглядеться в детали. Ни хрена не понятно, но очень интересно.              — Это не Нора, — говорю вслух. — Не её рисунок.              Фил заглядывает в листок:              — Уверен?              — На все сто. Платье, — тычу пальцем в фигурку. — Нора рисовала кружочки в треугольнике, а здесь кривые овалы. И они целые, а у Норы они были половинками по краям. Попытка повторить засчитана, но рука не та.              Откладываю листок и раскрываю второй. Нора стоит около дерева и плачет. Рядом с ней изображён тот же парень, но теперь рядом с ним компания из трёх человек. Почему Нора плачет?..       Хмурюсь. Открываю третий листок. Нора бежит по тропинке и всё ещё плачет.       Зависаю. Я что-то… эм… Я понимаю, но…       Так, давай сначала.       Нора бежит. Она плачет. Она убегает от кого-то или к кому-то?       Фил садится рядом, поглядывая на рисунок.              — Жутковато, — говорит он и забирает у меня листки.              Нехотя разжимаю пальцы.       Фил раскладывает рисунки на кровати в ряд.              — Получается, у нас есть серия, — говорит он.              — Очень в духе Норы, — раздавлено отвечаю.              — Если это история, то она не закончена. Что у нас есть? Нора с кем-то идёт в лес, собирается компания и Нора плачет. Она убегает. Смею предположить, от этих ребят. Нора по тропинке бежит сама, значит парень с первого рисунка либо ушёл, либо его увели, либо он стал одним из тех, от кого она убегает.              Молчу.              — Можно? — Фил тянется к моим рукам.              — А… да, конечно, — выдавливаю, отдавая последний листок.              Лицо Фила стремительно меняется. Ужас, отобразившийся на его лице, пугает даже меня.              — Что там? — спрашиваю с опаской.              — Не хочу тебя пугать, но… похоже, Джереми знал, как она умерла. Или видел это. Или, — он поднимает на меня глаза, — он знал того, кто это сделал.              Четвёртый рисунок ложится рядом с тремя остальными, и картинка получает своё завершение.       Подобие Норы лежит на земле в густо заштрихованной луже, а вместо глаз у неё два грубых крестика. Рядом стоит мужчина. В его опущенной руке сигарета.              — Так себе зацепка, — комментирую вслух. — У нас каждый второй в городе курит.              — Я могу выдвинуть версию?              Усмехаюсь. Мой маленький детектив.              — Конечно, давай. Одна голова хорошо, а две – лучше.              — Смотри, — он указывает на первые три рисунка. — Тут этого мужика нет, он появляется, когда Нора уже… мертва. Извини, я не хочу заставлять тебя погружаться в эту мысль.              — Да ладно тебе. Я смирился с её смертью. Словами ты меня уже не ранишь.              Он зыркает на меня, вздыхает, кивает обратно на рисунки:              — Этот мужчина появляется только на четвёртом рисунке, поэтому у нас два варианта: или он нашёл её тело, или он и есть убийца.              Не знаю, Фил, не знаю… Полагаю, он всё же и есть убийца. Джереми – дурачок. Если он нарисовал мужика с сигаретой, значит, там был мужик с сигаретой. Если он нарисовал его рядом с мёртвой Норой – значит он и был рядом с мёртвой Норой. Здесь нет смысла ничего додумывать.              — Этот мужик – убийца, — говорю, разглядывая четвёртый рисунок. — Джереми не стал бы рисовать обычного прохожего, который нашёл тело. Он нарисовал того, кого запомнил. Того, кто был там.              Фил нервно сглатывает, но ничего не отвечает.              — Нам нужно забрать это, — говорю, складывая все четыре листка вместе.              — Думаешь, поможет?              — Хрен его знает. Всё лучше, чем ничего. Ладно, давай св…              БЗЗЗЗЗЗЗ.              Подскакиваю на месте, как ужаленный. Фил вздрагивает следом. Фонарик больно ударяет светом в глаза.              — Твою ж мать! — вырывается у меня.              БЗЗЗЗЗЗЗ.              Звук идёт из моего кармана. Вибрация разливается по бедру, и я наконец соображаю, что это мой телефон. Чёрт, я совсем забыл, что поставил его на вибрацию.              — Телефон, — говорю, доставая его.              Фил опускает фонарик и с облегчением проводит рукой по лицу.              — Господи, — говорит он. — Я обосрался от неожиданности.              Посмеиваюсь:              — Я тоже. Дядя звонит. — отвечаю на звонок: — Алло?              — Вы там ещё долго? — сходу спрашивает он.              Бросаю взгляд на Фила. Тот застыл, вслушиваясь.              — Почти закончили, а что?              — Мне кажется, я слышу вторую группу, — шепчет Ноа. — Вроде как, они возвращаются. Вам надо потихоньку выдвигаться обратно.              — Понял, уже выходим.              — Давайте. Нашли хоть что-то?              — Нашли, — отвечаю и слышу, как дядя выдыхает. — Потом расскажу.              Сбрасываю звонок и тут же поднимаю глаза на Фила:              — Валим.              Торопливо обвожу комнату последним взглядом. Всё, что могло быть здесь – мы уже нашли. Рисунков Норы нет.              

†††

             Шкандыбаем с Филом по лесу. Он молчит, и я молчу. Хочется разрядить обстановку, сморозить какую-нибудь нелепость, но в голове пусто. У меня даже думы не думаются касательно найденных рисунков. По-моему, за эту неделю у меня просто лютый недосып и с каждым следующим днём я ощущаю себя всё тупее.       Фил берёт меня за руку, и я удивлённо поворачиваю к нему голову. Он шмыгает носом, глядя под ноги. Продолжает упрямо молчать. Кошусь на наши сцепленные руки, перевожу взгляд на его серьёзный профиль. В груди приятно трепещет сердечко.              Ухмыляюсь, не в силах сдержать ехидства:              — Решил, что я могу заблудиться в трёх соснах?              Фил втягивает голову в плечи, а хватка становится ещё крепче:              — Заткнись, Алекс. Я пытаюсь быть серьёзным.              — О как, — тяну, не отпуская его руки. Перехватываю удобнее. — Ещё недавно ты орал, что я использую твою слабость, а сейчас сам идёшь на провокацию. Ая-яй, Филыч. Если нас увидят, все твои «я не могу» полетят к чертям, помнишь?              Он останавливается, вынуждая и меня замереть посреди тёмной чащи.              — Ты сказал, что не можешь вести себя как любящий парень, пока не уверен, — глухо произносит он, пряча смущённый взгляд. — Я подумал… если ты не можешь, то, возможно, стоит сделать первый шаг мне?              — Пытаешься искупить вину?              — Нет, — он делает шумный вдох. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что я не ценю то, что ты предлагаешь. И я не хочу, чтобы ты думал, что мне всё равно. Да, я боюсь. Я до чёртиков боюсь всего, о чём ты говорил. Но если я буду стоять на месте и ждать, пока «сюжет сдвинется сам», я потеряю тебя. А я этого не хочу.              Он подходит ко мне, нарушая все границы безопасности, которые сам же выстроил. Прокашливаюсь. Не хочу опошлять момент, не хочу ухудшать положение. То есть, я бы с огромным удовольствием схватил Фила и притащил к себе для поцелуя и прочих нежностей, но, честно говоря, я уже немного настроился на другое. Во-первых, нам надо поскорее вернуться к Ноа, а, во-вторых, я уже озадачен предстоящей встречей с Кале…              Ой…              Фил целует меня.       Я плавлюсь. Я не знаю, как это объяснить.              Меня от части это напрягает, потому что Калеб наверняка пронюхает об этом поцелуе. Он для меня уже привычная наркотическая доза, без которой я не могу, даже если ору: «не надо мне больше, не хочу!» Потому что с ним я – это я. И в пожар его чувств я готов кидаться снова и снова, даже если обгорю дотла. Но тут… мой малыш Филипп, который дрожит и прячет взгляд, вдруг делает то, чего я от него не ожидаю в ближайшие эдак лет сто точно.              Его ладони нерешительно касаются моих плеч.              Если бы меня попросили описать, что из себя представляет Фил, я бы без раздумий ответил: он весна, которая взрывается посреди зимы.       Мой нерешительный, вечно пугливый святоша, переступает через свой страх, через все свои «не могу» и «нельзя». В его неуверенности и в том, как он пытается понять, что же делать с моими губами, когда инициатор – не я, скрыто столько чистой, отчаянной решительности, что это сносит крышу похлеще любого афродизиака. Чувствую себя так, будто мне впервые в жизни дали попробовать что-то запретное, что вкуснее всего на свете, и, о, позор мне, вся моя страсть отходит на второй план, отодвинутая маленьким, робким чудом.       Боюсь, если бы сейчас Фил попросил меня бросить всё и уйти с ним в никуда, я бы не раздумывая сделал шаг за ним. Он заставляет меня хотеть быть лучше, даже когда моё второе «Я» требует разрушать.              Малыш отстраняется так же робко, как и начал, дыша мне прямо в губы. А я даже глаз открыть не могу. Облизываю губу, желая запечатлеть его вкус.              — Я не хочу, чтобы ты был моим другом, — шепчет он. — И ещё больше не хочу, чтобы ты делал вид, будто мы друзья, когда мы остаёмся вдвоём. Но и чтобы ты подкалывал меня – тоже не хочу, меня это ранит. И…              Он отступает назад. Открываю глаза. Молчу.              — …на большее я тоже пока не готов. Я не могу, Алекс.              Пьянею от нежности, которую найти в себе не ожидал. Сглатываю. Беру его за руку. Молча тащу за собой дальше в лес. Мне нечего ему сказать. Я не знаю, как на это всё реагировать. Я запутался. Я потерялся. Я… я не знаю, что со мной происходит.              Через несколько минут замечаю, что ритм его шагов сбился. Он начинает дышать слишком часто, шумно.              — Эй, — замедляю шаг, поворачивая к нему голову. — Филыч, ты чего?              Он отпускает мою руку, отходит к сосне и опирается на неё рукой.              — Всё нормально, — выдавливает он, пытаясь изобразить улыбку. — Запыхался немного. Ты так рванул, что я не успел подстроиться.              Он выпрямляется, поправляя одежду. Вижу, как пытается казаться воодушевлённым. Его старательная бодрость выглядит пугающе.              — Ну да, конечно, — хмурюсь, внимательно всматриваясь в его лицо.              Он всегда был худощавым, бледным, но такая одышка после пары сотен метров по лесу… Это неправильно. Так не должно быть. И неважно, что он человек, который большую часть времени проводит в библиотеках и кельях.              — Я же вижу, что ты сейчас в обморок рухнешь. Ты не так уж и быстро бежал, чтобы превратиться в загнанную лошадь. Что с тобой?              Быстро-быстро качает головой, не желая отвечать. Отталкивается от сосны и плетётся дальше. Перехватываю его запястье, заставляя остановится:              — Мы никуда не пойдём, пока ты не отдышишься, и пока ты не скажешь, что с тобой.              — Со мной всё в порядке, — повторяет он, а мне чудится, что у него губы синеют.              В груди неприятно холодеет. Хочу, чтобы этот парень перестал так тяжело дышать. На его лице на миллисекунду отражается боль, и он тут же отворачивается, чтобы скрыть её от меня.              — Фил, — зову его, не сдерживая тревоги. — Посмотри на меня.              Он резко засовывает руку в карман и делает глубокий вдох. Его лицо белее белого, на лбу проступает пот. Он кидает на меня тревожный взгляд, и всё, что я успеваю увидеть, прежде чем он начинается валиться с ног – как его зрачки закатываются.              — Фил! — делаю к нему рывок, и он безвольной куклой падает в мои руки.              Едва успеваю подхватить его под мышки, сгребая в охапку, и мы вместе оседаем на сырую землю. Его голова безжизненно падает мне на плечо.              — Эй, эй, очнись! — хлопаю его по щекам, но кожа холодная, словно он провёл час на морозе. — Фил, мать твою, давай, приходи в себя!              Прижимаю его к себе и охереваю от того, насколько он сейчас пугающе лёгкий. У меня руки трясутся. Я с трудом могу расстегнуть молнию на его куртке, чтобы открыть доступ к воздуху.       Он, блять, или не дышит, или дышит так поверхностно, что я не могу уловить это движение!              — Дыши, — шепчу я, прижимаясь лбом к его лбу. — Давай, малыш, дыши, пожалуйста, я в душе не ебу, что мне с тобой делать!              Его веки мелко подрагивают. Я замираю, боясь даже вздохнуть. Я готов отдать всё, что у меня есть, лишь бы увидеть, как он снова начнёт сопротивляться, как снова начнёт злиться на меня за мою грубость.              — Давай, — шепчу я, — ну же, малыш…              Под пальцами, лежащими у него на груди, чувствую толчок. Фил конвульсивно втягивает воздух, его пальцы едва заметно дёргаются.              — Фил?..              Он приоткрывает глаза, но взгляд расфокусирован. Он смотрит сквозь меня, в ночное небо, затянутое ветвями деревьев. Он будто бы не здесь, не со мной, всё ещё там, в своей темноте.              — …Алекс? — голос звучит глухо. Он моргает, пытаясь сфокусировать зрение. — Мы… мы что, уже пришли?              Он делает попытку пошевелиться, но его тело совершенно не слушается, и он тяжело оседает обратно мне на руки. При этом пытается изобразить что-то похожее на улыбку. Дуралей.              — Всё… всё нормально, — шепчет он, и эта фраза режет мне слух, потому что он даже не понимает, где находится. — Голова закружилась.              — «Нормально»?! Ты отключился на добрую минуту!              Он пытается приподняться, опираясь на локоть, но рука дрожит и подкашивается. Он снова заваливается на меня, часто и мелко дыша. Видно, что пытается подавить тошноту. Его глаза бегают по сторонам, пытаясь собрать реальность воедино.              — Я… не выспался, — упрямо повторяет он, хотя его губы всё ещё синеватого оттенка, а вид у него более чем жалкий. — Алекс, не надо так смотреть. Я правда в порядке. Дай мне… минуту.              Какой же ты нелепо упрямый в своём желании не быть обузой!       Прижимаю его к себе, как грудного ребёнка.              — Ты не в порядке, — чеканю. — И теперь, когда ты очнулся, мы договорим. Без вранья. Потому что ещё от одного такого «нормально» я сойду с ума.              В этот раз ты не сможешь просто убежать. В этот раз ты попался.              — Ты меня не дури, — понижаю голос до шёпота, стараясь не казаться грубым. — Ты белее белого. Если ты сейчас же не скажешь, что с тобой, клянусь, я закину тебя на плечо и потащу к врачам. Плевать на все конспирации.              Он дёргается, пытаясь вырваться, но сил у него не хватает. Утыкается лбом мне в плечо, и я слышу его сбивчивое дыхание у моей шеи:              — Не надо к врачам.              Его рука в кармане что-то лихорадочно ищет. Замечаю, как он замирает. Видимо, нашёл.              — Я сейчас приду в себя. Честно.              Слегка отстраняю его от себя и впиваюсь взглядом в его лицо. Внутри меня борется два желания: вытрясти из него всю правду прямо здесь или позволить ему солгать мне, лишь бы он перестал так страдать. Но его бледность... она не проходит.              — Если через минуту ты не начнёшь дышать нормально, я вызываю помощь. И мне плевать, что ты об этом подумаешь.              Фил вздыхает, выбирается из моих объятий и прислоняется спиной к сосне. Он вынимает из кармана флакон, вытряхивает таблетку и торопливо проглатывает её. Сажусь рядом.              — Ты сказал, что пришёл на плановое обследование. Тогда, в больнице, помнишь? Но сейчас ноябрь, Фил. И к тому же, какие у тебя могут быть плановые осмотры в кардиологии? Я видел, куда ты свернул.              Ну и ещё птичка нащебетала…       Он молчит.              — Потом попкорн в кино, кола, от которой ты отказываешься. Ты вечно держишься за бок или за грудь, когда думаешь, что я не смотрю. А дыхание… — усмехаюсь и тереблю его макушку. — Ты же не куришь. У тебя вообще из вредного только характер. И выглядишь так, будто тебя может унести первым же порывом ветра. Я всё списывал на твою «святость» и пост, но это ведь чушь, да?              — Зачем ты сейчас об этом?..              — Потому что ты сказал, что не хочешь меня потерять. А я вдруг смекнул, что могу потерять тебя в любой момент, даже не зная, почему. Что с тобой, Филипп?              Молчит.       Молчит.       СНОВА МОЛЧИТ.              — Фи-и-ил?              — У меня порок сердца, — выдавливает он. — Хроническая сердечная недостаточность. В детстве сделали операцию и… в общем, поэтому родители развелись. Мама топила за лечение, отец был против.              Уверен, у меня глаза сейчас, как блюдца. Я в ахуе, мягко говоря, но терпеливо ожидаю продолжения.              — Мне нужна пересадка, но операция сложная, риск огромный, да и в списках ожидания я… не приоритетный пациент.              Так вот оно что. Значит, Бог не просто «забрал» его в семинарию, чтобы Фил молился по часам и отращивал нимб. Он забронировал его себе, поставил на нём клеймо «срок годности истекает».              — Доноров нет. — он поднимает на меня взгляд и тихо-тихо спрашивает: — А теперь? Теперь ты задаёшься вопросом, почему я не хочу идти на свидания, почему боюсь отца и вообще что-то планировать? Я не могу быть твоим «парнем» в нормальном понимании. У меня нет «завтра». У меня есть только «сейчас», и даже это «сейчас» может закончиться вот так – приступом под деревом в лесу!              Он кажется мне совсем маленьким в этой огромной куртке.       Я не нахожу слов. Что тут скажешь? Притягиваю его к себе, позволяя уткнуться мне в плечо, и чувствую, как его сердце – это сбивчивое, неровное сердце – стучит прямо напротив моего.              — А если я найду тебе донора? — выпаливаю полную ерунду, знаю.              — Откуда? Это же не просто «найти человека», Алекс. Нужна совместимость. Анализы, ткани, группы крови…              — Я не говорю, что завтра притащу тебе свежее сердце в пакете…              Хотя мог бы.              — …но, может, у меня есть люди, которые могут помочь.              Не совсем люди.              — Или я мог бы помочь собрать тебе деньги на операцию. Ты только скажи, что нужно, и мы что-нибудь придумаем!              Он качает головой. Встаёт на ноги. Идёт вперёд, игнорируя мои слова. Вскакиваю и догоняю его:              — Если ты умрёшь, я скажу твоему отцу, что он мудак. И что ты был лучшим человеком, которого я знал, даже несмотря на то, что ты святоша и не пьёшь колу.              — Спасибо, — отвечает он с иронией. — С таким другом и врагов не нужно.              — Вот именно, — ухмыляюсь. — Я у тебя такой один. Так что живи, пожалуйста.              Идём по тропинке.       Как же мне вырвать тебя из рук самого Бога, Филыч? А что, если…       Ой-ой-ой, это конечно я беру сильный размах, но… есть одна контора, где можно заполнить бумажки, подписать согласие, указать, что…       Не могу поверить, что я действительно об этом думаю.       Окей. Я могу указать, что моё сердце должно достаться Филу. И что? Мне девятнадцать. Я здоров. Мне не дадут даже форму, потому что я не умираю. Скажут: «Приходи, когда будешь при смерти». Даже если я завтра умру, система не позволит взять и отдать орган конкретному человеку. Только если Фил будет в критическом состоянии. А он не будет… надеюсь. Он ждёт, когда его очередь дойдёт. А очередь – это годы. У него нет лишних лет.       Второй вариант – деньги. Купить врача, который подделает документы, сделает так, чтобы Фил оказался в приоритете. Но это не работает в Канаде. Здесь не купить сердце. Здесь нужно быть в списке. И даже если я заплачу кому-то, кто сможет вмешаться, это займёт месяцы. И потом, я не хочу, чтобы Фил знал, что его спасли грязными деньгами. Он не примет такое.       Третий вариант, самый сложный, найти другого донора. Совместимого. Уговорить его отдать сердце Филу. Но кто согласится умереть ради незнакомого парня? Никто… кроме меня.       Четвёртый вариант – умереть и надеяться, что система сработает как надо. Что его поставят в очередь, что моё сердце подойдёт, что его выберут. Но это лотерея, а мне в них как-то не везёт.       Пятый вариант – самый идиотский. Я мог бы найти способ, чтобы меня признали мёртвым, но моё сердце продолжало биться. Или чтобы я умер в той больнице, где окажется Фил. Или чтобы моя смерть была оформлена так, что органы изымаются не в общий банк, а направляются конкретному реципиенту. Но для этого нужны связи. Огромные связи. Такие, которых у меня… блять. Есть один… недочеловек, так сказать. Он мне голову оторвёт, если я скажу ему, что задумал.       Пиздец. Я реально готов отдать своё сердце Филу? Но как, блять, сделать так, чтобы оно досталось именно ему? Чтобы какой-то бездушный алгоритм не сказал: «Извините, Алекс, но мы отдадим ваше сердце пятидесятилетнему мужику с тремя детьми, потому что он ждал дольше».       Смотрю на небо. Какие красивые звёзды.       Хм… а что, если я всё сделаю сам? Если я умру так, что моё тело попадёт в ту же больницу, где лежит Фил? Если я скажу врачам: «Возьмите моё сердце, оно для него». Но они не послушают. Они скажут: «Мы не можем, это незаконно». Но, как известно, мне на закон насрать. Мне плевать на всё, кроме его дыхания.       Останавливаюсь. Фил тоже останавливается. Оборачивается:              — Ты чего? Задумался?              Да, малыш, задумался. Ты меня загрузил. Но тебе не надо знать, что я прямо сейчас за тебя решаю твою же судьбу. Ты начнёшь спорить, отказываться, говорить, что я не должен этого делать и всё в таком роде. Но… если убийство – непростительный грех, разве может быть что-то более благородное, чтобы я этот грех искупил?       Подхожу к нему, притягиваю за шею, утыкаюсь носом в его волосы. Шампунь у него вкусный.       Филыч застывает, как вкопанный, а потом его руки нерешительно ложатся мне на спину.              — Ты чего? — шепчет он.              — Да так, Филыч, — говорю в его макушку. — Ничего важного. Думаю, как бы ещё посоревноваться с твоим Богом и украсть у него для тебя несколько лет жизни.              Он искренне смеётся, слегка отстраняется и смотрит на меня с жалостливой улыбкой, на которую, бесспорно, способен только он.              — С Богом? — он качает головой. — Вечно ты пытаешься победить там, где надо всего лишь принять поражение. Но спасибо. Очень в твоём стиле.              Он вздыхает, отстраняется окончательно, поправляет воротник, и мы продолжаем путь.       Лес начинает редеть. Вскоре сквозь деревья пробивается свет фар. Вот и машина. Ноа стоит рядом, прислонившись к капоту, и, судя по его лицу, он уже начал всерьёз нервничать.              — Слава Богу, — выдыхает дядя, заметив нас. Делает шаг навстречу, оглядывая нас с ног до головы, особенно задерживаясь на бледном Филе. — Я уж думал, вы решили здесь заночевать. Вторая группа уехала, мне пришлось им втереть, что вы отошли нужду справить. Вроде клюнули, но я бы не советовал испытывать терпение остальных.              — Всё путём, Ноа, — отрезаю, открывая заднюю дверь.              Фил послушно ныряет в салон. Я прыгаю следом.       Мы усаживаемся, и машина срывается с места, прорезая фарами ночную рябь. Внутри тепло, и духота после прохлады леса заставляет Фила окончательно обмякнуть на сиденье. Его голова опускается на моё плечо. Он закрывает глаза.              — Ну, что там? — Ноа кидает взгляд в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть наши лица в полумраке. — Что нашли?              — Четыре рисунка, — отвечаю. — Похоже, это «художества» Джереми.              Ноа заметно оживляется, приподнимая брови:              — Четыре? Это уже что-то. Показывай.              — Не-а, — тяну, глядя в окно на пролетающие мимо чёрные силуэты деревьев. — Во-первых, ты за рулём, Ноа, смотри на дорогу, а не в мой карман. А во-вторых… бесполезно. Всё равно тебе это ничего не даст. Там такая абстракция, что без бутылки или без мозгов Джереми не разобраться. Приедем – покажу.              Ноа хмыкает, недовольный моим тоном, но спорить не пытается. Он знает, что если я решил «зажать» улику, то бетонная стена будет покладистее. Филыч вздыхает. Рука ложится на моё колено. Смотрю на неё. Кладу сверху свою ладонь.       Я всё придумаю, Фил. Я найду способ. Ты даже не представляешь, на что я готов пойти, чтобы твоё «сейчас» растянулось на целую вечность.