Ave, Хозяин!

      Вокруг стоит беспорядочный гул. На церковную паперть из леса вываливаются люди. Выглядят они хреново – измождённые, перемазанные в грязи, а у некоторых в глазах плещется откровенный страх.       Мы стоим около машины. К нам подходит мама.              — Ничего, — бросает дядя Ноа. — Пусто. Прочесали квадрат трижды. Ни следа Джереми, ни одежды, вообще ни шиша. Как сквозь землю провалился.              Фил, прижимаясь ко мне, шарит глазами по толпе. Не знаю, кого ищет он, но лично я выискиваю Калеба.              — А где вторая группа? — спрашиваю, обращаясь к Ноа.              Тот кривится и пожимает плечами.       Площадка перед церковь полупустая. Ни Калеба, ни его рыжего напарника, ни половины группы, которая ехала вместе с нами. Другая часть прихожан топчется у входа, перешёптываясь, но лидеры – те, кто вёл их в лес, – исчезли. И мой бесёнок… чёрт, он тоже как в воду канул.              — Может, ушли на разведку глубже? — неуверенно тянет Ноа, хотя по его физиономии вижу: он сам в эту чушь не верит.              Двери церкви распахиваются, и на крыльцо выходит отец Феофан. Лицо у него мрачное, да и сам выглядит, как побитая собака. Он поднимает руки, призывая к тишине, и прихожане послушно притихают.              — Братья и сёстры…              Дальше не слушаю. Понятно, что сейчас начнётся тирада о несчастном Джереми. Он начинает читать о нём молитву. Старый пень осознал – ошибки быть не может. С мужичком случилась беда, всё кончено.              Поглядываю на Фила. Брови у него жалобно сведены, он шепчет молитву вслед за отцом. Поворачивается ко мне. Замолкает. Мизинец слегка касается моего запястья.              — Береги себя, Алекс, — шепчет он и уходит к отцу Феофану.              А ты береги своё сердце, Филыч. Мне не хочется его разбивать, оно и так у тебя с трещинами. Смотрю на маму. Она выглядит совсем дёрганой. Без конца шкрябает своё пальто, пытаясь отскрести въевшуюся грязь. Наверное, где-то в лесу запачкалась. Отец приобнимает её за талию. Дядя Ноа зевает.              — А мы когда домой поедем? — спрашивает он, прикрывая рот кулаком.              — Поехали, — отзывается отец и, как ни странно, без единого укора.              Возможно, он тоже понимает, что ловить здесь больше нечего. Да и моим завтра на работу рано утром, они сделали всё, что было в их силах.              — Мы слышали крики, — вполголоса говорит мама, открывая дверь машины и поглядывая на меня. — Рванули туда, но там только бурелом. Звали Джереми, а в ответ – тишина. Такое чувство, будто лес не хотел пускать нас дальше. Впервые я почувствовала себя среди сосен настолько неуютно…              Многозначительно хмыкаю. Да, сегодня там много всякой чертовщины. Садимся с Ноа в машину. Цезарь около окна, дядя отделяет меня от него своим телом. Ни он, ни я не говорим родным о том, что пёс сорвался с поводка и попытался меня цапнуть. Незачем домашним волноваться.              Пялюсь на опустевшую площадку перед церковью, пока машина катится по дороге. Проклятый лес мелькает перед газами бесконечной чередой чёрных стволов и по злой иронии судьбы мне чудится, что меж них мельтешат рожи своры Калеба. Они меня совсем не пугают. Я реально стал бояться за Фила. Он как фонарный столб, лампа которого освещает дорогу нашему автомобилю – так же своим светом удерживает меня в тёмной реальности. Хочется спросить у Боженьки: «Ты дал мне его, чтобы я наконец почувствовал, что такое быть живым, и теперь хочешь отобрать? Это такая форма воспитания? Хочешь наказать меня через него?»              Хочется зарычать. Я злюсь на Калеба. Тварь ебучая. Даже не скрывает, что не любит меня. Если бы он сказал: да, Алекс, я люблю тебя, не твори хуйни – я бы рухнул к его ногам, и обо всех позабыл, оставил бы любые попытки прикоснуться к Филу, но я понимаю, что и нахер ему не сдался.       Блять! Я человек! Я всё ещё здесь, на этой бренной, мать его, земле! И я дышу, и сердце у меня колотится, и я – да – хочу обычного, человеческого тепла. Я хочу, чтобы меня любили. Я так много прошу?..       Меня переполняют эмоции.              — Пап, тормози.              В машине повисает тишина. Мать с переднего сиденья оборачивается, хлопая глазами, отец в зеркале заднего вида хмурится:              — Ты чего, малый? До дома ещё километра три.              — Мне надо выйти. Сейчас.              — Алекс, ты с ума сошёл? — встревоженно спрашивает мама.              — Помнишь, я говорил, что у меня есть девушка? — выпаливаю, глядя в спинку отцовского кресла.              Тот хмыкает, на губах играет усмешка:              — А, это та сумасшедшая? Которая оставляет на тебе засосы?              Мать беззлобно, но увесисто лупит его по плечу:              — Замолчи!              — Мам?! Ты что, рассказала ему?!              Ноа начинает ржать, сотрясаясь всем телом:              — Молодёжь, боже мой… Алекс, я думал, ты более скрытный.              Закатываю глаза:              — Я обещал ей, что мы сегодня встретимся. Она обидится, если я не приду. Я не могу её кинуть.              Мать качает головой, причитая:              — Ночью?! Алекс, ты в своём уме? Приличным девушкам в такое время положено спать, а не шастать по улицам!              Отец всё же притормаживает у обочины, ворча про современные нравы. Дёргаю ручку двери:              — А она, мам, совсем неприличная, — бросаю через плечо, выпрыгивая наружу. — Спасибо, пап, ты лучший!              Шмякаюсь в мокрую траву, хлопаю дверцей машины и срываюсь на бег, не оглядываясь на их ошарашенные лица. Некогда мне ждать, пока они уснут. Они ещё часа два будут обсуждать, куда Джереми подевался, а у меня нет никакого желания участвовать в этой дискуссии.       Влетаю в лес. Темно, как в жопе черта. Хотя откуда мне знать?..       Под ногами гнилые листья, грибы, шишки, сучья, лишайники… блять, на улитку походу наступил. Мерзкий звук. Прости, слизняк. Всё скользкое, будто специально для меня намазали.       Запрыгиваю на поваленный ствол, балансирую, как канатоходец. Спрыгиваю.              Чвак.              Ёбаный в рот…       Замираю. Медленно перевожу взгляд вниз.       Пиздец.              Нога влезла в какую-то торфяную взвесь и воняет сероводородом так, что аж глаза щиплет. Святые носки… я по щиколотку в каком-то дерьме.       Выдёргиваю ногу.              Чпок.              Б-р-р, какой отвратный звук, до тошноты. Напоминает поцелуй лесной кикиморы, которая с сожалением расстаётся с моей конечностью. Белые шнурки теперь серые… походу, навсегда. Блять. Пизда от мамки.              Морщусь, глядя на свой кроссовок. На остатках чёрной жижи угадывается перегной, дождевые черви и, кажется, ошмётки чьей-то прошлой жизни.       Желудок скручивает спазмом. Мой новый имидж – лесное чучело. Отлично.              Хромаю пару шагов, отряхивая ногу на ходу, и снова срываюсь на бег.       Сзади что-то очень-очень неприятно шипит. Я даже не хочу думать, что за дрянь дышит мне в затылок. Ускоряюсь.              «У-у-у-х... у-у-у-х...»              Ебучая сова, ты зачем пугаешь меня?!              «У-у-у-х... у-у-у-х...»              Да, это сова. Просто сова. Обычная, мать её, сова. Она охотится на мышей и спит днём. Она не имеет ко мне никакого отношения.              Хрусть-хрусть-хрусть.              Как неприятно ломаются ветки под ногами. Луна пробивается сквозь кроны слишком плохо, ещё и облака затянули небо. Ни хрена не вижу перед собой.       Шипение сзади не отстаёт, становится всё громче, всё ближе. Попутный ветер бьёт в сраку, пятки сверкают, ноги летят по гнилому ковру. Впереди вылезает огромный тёмный горб. Валун, блять. Самый что ни на есть валун. Торчит посреди поляны, замшелый, монументальный. Я даже мысленно благодарю вселенную за твёрдую опору. Разгоняюсь, отталкиваюсь что есть мочи и лечу в прыжке, чтобы перемахнуть эту хрень и не потерять скорость, как вдруг в самой высокой точке, когда я уже почти распластался над этим камнем, до меня доходит: ВАЛУНЫ НЕ МЫЧАТ. И УШИ У НИХ НЕ ДЁРГАЮТСЯ.              Низкое «М-м-м-у-у-у» вырывается прямо из-под моей промежности, и жёсткая шерсть чиркает по джинсам в миллиметре от самого ценного. Этот «валун» вздрагивает всем телом, и я уже в полёте понимаю: ЭТО ЛОСЬ. ЁБАНЫЙ ЛОСЬ. Целая гора мяса и рогов, которая сейчас точно не в восторге от того, что какой-то психованный паренёк пролетает над его спиной реактивным снарядом. Блять, ну почему я не спайдермен?! Хуйнул бы патиной из запястья, и проблема решена!              Шмякаюсь на землю, пятка втыкается в нечто острое.       СУКА, КАК ЖЕ БОЛЬНО.              Лось поднимается…       Оборачиваюсь.       Ой, бля… Он не просто поднимается, он ВСТАЁТ. Рога рассекают воздух, он разворачивается и ищет, кто же посмел на него прыгнуть.        Валю в кусты на четвереньках, потом на двух, потом опять на четвереньках. Сзади раздаётся мощных выдох. Ей-богу, это не лось, это паровоз, выпускающий пар. Бегу подальше от махины молясь всем возможным богам, чтоб он не полетел за мной. Сердце к херам собачьим пробивает рёбра, ноги болят, но это хуйня – главное, что я ещё дышу. Ещё пару таких пробежек, и я реально буду готов к марафону.       Сраная сова в насмешку надо мной продолжает надоедливо ухать. Была бы рогатка…              Влетаю на поляну. Осматриваюсь. Ветки дрожат под натиском ветра.       Никого.       Выдыхаю. Упираюсь руками в колени, перед глазами плывут белые пятна, будто я себе на веки нажимал. Ну всё, оторвался. Я жив, боже, я жив!              Куст перед моим лицом начинает неестественно шевелиться. Пячусь назад, вгрызаясь глазами в темноту, как вдруг нечто вылетает прямо на меня! Верещу, как девчонка, что аж самому стыдно. Шарахаюсь назад, падаю на жопу, пятками скребу по мху, вжимаюсь в ствол.       Тварь замирает в метре, наклоняет голову, цокает.              — ЕБАТЬ ТЕБЯ В РОТ! — ору на своего бесёнка. — СКОЛЬКО МОЖНО МЕНЯ ПУГАТЬ, ТЫ, ЧУДИЩЕ МОХНАТОЕ?!              Он влетает в мои ноги, вцепляется когтями в джинсы и громко-громко скулит.              — Да что тебе надо?!              Бесёнок с усилием тянет меня назад, прочь от хижины, прочь от этого манящего места. Меня выворачивает от его ужаса, но я не могу дать заднюю, меня ведь ждёт Калеб.              — Пшёл вон! — рявкаю, вскакивая и отталкивая его ногой.              Пиздюку хоть бы хны. Снова прыгает под ботинок, цепляется когтями за джинсы, впивается зубами в штанину.              — Не сейчас! У меня Калеб! Он ждёт меня, он ждёт, понимаешь?! А-ну, пусти, блять!              Бью его сильнее, и мелкий отлетает к дереву.       Твою ж мать, я не хотел!       Только собираюсь рвануть к нему с извинениями, как он вновь подлетает к моим ногам и начинает пищать.              — Ну не мешайся же ты, ну я ж снова ударю!              Пытаюсь отмахнуться от него, убегая прочь, а он догоняет, путается в ногах, скулит и всё пытается удержать меня. Прости, мелкий, не до тебя.       Бегу вперёд, выплёвывая проклятия, к хижине, к запаху разложения, к своему единственному, самому жуткому Хозяину.              — Не отставай, — бросаю пиздюку через плечо.              Почти добежал.       Продираюсь сквозь кустарник, и вот она – хижина. Отсюда всё и началось.              Торможу. Сглатываю. Подхожу к дверям. Странное чувство. Вроде и сам построил, а по ощущениям будто в чужой дом вламываюсь.       Открываю дверь.       Переступаю порог.       Меня моментально выворачивает, и я сдерживаю рвотный позыв.              На деревянном столе разложен Джереми. Боже, ёбаный в рот… это даже не труп. Это какой-то манекен для студента медицинского, которого разобрал психопат. Куски мяса, вывернутые кости, внутренности, которые должны быть внутри, теперь снаружи. Печень свисает с края стола, намотавшись на осколок ребра, а рядом – прокушенное и сплющенное лёгкое, будто его жевали и в итоге решили выплюнуть. Зубастая тварь прямо на моих глазах вырывает из позвоночника целый кусок и с хрустом перемалывает его, разбрызгивая костный мозг по доскам. На полу под столом – лужа, в которой плавают ошмётки кожи и жира, а воняет здесь настолько сильно, что тошнотворный запах превратился в мерзкий вкус, осевший на моём языке через носовые пазухи.              Ебать-колотить. А вот и группа прихожан, которая не вернулась на паперть. У них тут, видать, Святвечер намечен. Эти суки даже не жрут, как нормальные звери – они жадно РВУТ, отталкивая друг друга и захлёбываясь человечиной. Когти вонзаются в мышцы и выдирают целые полосы, которые тут же проглатываются без пережёвывания. Фу блять, фу нахуй. Давятся так, будто это последняя еда в их грёбаной жизни.       Меня мутит от звука хрустящих костей Джереми. Сглатываю подобравшуюся к горлу блевотину. Я ОБЯЗАН помнить, что я здесь участник, а не просто гость. Я ведь… принял приглашение.              Калеб сидит на стуле, закинув ногу на ногу, и смотрит на вакханалию, как грёбаный ценитель искусства. Спокойный, сука, как удав.              — Они так давятся… — бормочу.              Он очень-очень медленно переводит на меня безразличный взгляд. Мороз по коже. На его губах появляется моя любимая и столь ненавистная ухмылка.              — Конечно, они ведь голодные, — говорит он. — Им не дали главное блюдо.              Встаёт. Моргаю, а он уже рядом. Гладит мою щёку тыльной стороной ладони:              — Тебя, — заканчивает шёпотом.              Страшно. Вообще-то, ебать как страшно. Сжимаю челюсти, стараясь держать лицо, и смотрю на него в упор. Мой ангел-хранитель сейчас должен орать: «Беги, блять, беги отсюда нахуй!» Но его не слышно. Наверное, нервно курит в сторонке.              — Они не могут наесться падалью, — продолжает он, и его палец скользит по моей челюсти. — Когда здесь подают такой деликатес.              — Меня?..              Он утробно смеётся:              — Тебя. Я же говорил, что пришлось загонять свою стаю в загон, после того как ты прикончил Риверса. Ты ведь у нас ритуалы проводить не умеешь. Пролил кровь, открыл дверь, пригласил их – а сам даже не знаешь, как защитить свою шкуру. Ты сам подставил себя. На твой дилетантский зов слетелись такие сущности, о которых ты в детских страшилках не читал.              Он лениво кивает в сторону стола. Смотрю туда.       Длиннорукая тварь запускает лапу в брюшную полость Джереми и вытаскивает оттуда спутанный клубок кишок, намотанных на её когти. Подносит их к морде, слизывает с них остатки жира, а затем заглатывает целиком, как спагетти. Горло неестественно расширяется, пропуская влажный комок.       Другая тварь вгрызается в грудную клетку и с хрустом перемалывает рёбра, откусывая куски вместе с хрящами и разбрызгивая костную крошку по доскам. Осколки белых костей смешиваются с кровью и в целом тело бедняжки Джереми теперь больше напоминает строительный мусор, который разбирают на запчасти.       Меня передёргивает. Калеб туда даже не смотрит. Всё его внимание сосредоточенно на мне.              — Несварения у них не будет, не переживай, — Калеб ухмыляется. — Когда ты резал глотку физруку, из разрыва миров вылезли твари погаже меня. Они прицепились к тебе сразу. Я, кажется, уже говорил об этом? Говорил, что если бы не я, то они сожрали бы тебя? Не благодари.              Снова сглатываю.       Калеб наклоняется ближе. Его дыхание обжигает мои губы.              — Ты просил, а я ответил. Но загвоздка в том, что я не милосердный спаситель, я явился сюда, чтобы стать твоим Хозяином, и тебе пора это признать.              Его пальцы опускаются на мою шею. Замираю. Кожа под его пальцами начинает гореть, будто он прижигает меня калёным железом.              — Помнишь ту ночь? — его глаза вспыхивают собственническим огнём, а затем он гаснет, превращая глазницы в две пустые чёрные дыры. — Ты же не думаешь, что я просто так тебя трахаю, от нехуй делать?              Молчу.              — Можешь считать это ритуалом привязки, — продолжает он. — Я помечаю тебя, ставлю свои печати. Для всей этой мелкой падали, что копошится в лесу, ты пахнешь мной. Ты – моя собственность. Они не смеют тронуть то, что принадлежит мне.              Пальцы на моей шее сжимаются, перекрывая дыхание.       Сука… мне же нравится. Страх мешается с извращённым возбуждением. Я зависим от него.              — Напомнить, что твой Бог слеп, Алекс?              Таращусь на него, как сказал бы Фил, с «обожанием».       Он хмыкает. Переводит взгляд на мою грудную клетку, которая вздымается неприлично быстро.              — Он не спас Джереми, — продолжает. — Не спасёт и тебя. Кто из нас реальнее? Тот, кому твой святоша шепчет в пустоту, или я, когда держу тебя за горло?              Смотрю в его глаза. Он думает, что полностью контролирует меня. Высмеивает церковь, в общем-то, как и я. Бесится от упоминания Филиппа, но… я ведь тоже не дебил. Я ведь тоже много о нём думал.       Я принёс жертву. Он принял её. В магии крови правила едины даже для высшей твари. Если ты взял подарок – обязан хранить того, кто его принёс. И отталкивать от меня низших тварей – прямая обязанность Калеба. Он не может просто так взять и прикончить меня. Он ОБЯЗАН отрабатывать контракт.       На моём лице проступает дикая усмешка. Подаюсь вперёд, практически касаясь его губ своими:              — Давай кое-что проясним. Ещё раз. Напомни: я твоя любимая игрушка, да? — нагло шепчу ему в губы.              Пальцы на моей шее сжимаются ещё сильнее… Такое ощущение, что вместо ногтей у него прорастают когти. По крайней мере, я чётко ощущаю, как он царапает мою кожу, оставляя болезненно-приятные полоски. Голос Калеба становится неприлично нежным:              — Несомненно, самая любимая, Алекс. Коллекционный, редкий экземпляр. Умудрился вызвать… Губернатора, не зная азов, и остался в живых, чтобы наслаждаться плодами своей дерзости.              Воу. Внутри меня пьяный кураж. Он не переломит мне хребет. Не имеет права.              — Ты потешный, — практически хриплю. Хватка не даёт мне вздохнуть.              Он в недоумении приподнимает бровь.              — Я не стану благодарить тебя за твою мнимую «защиту». Ты не из любви ко мне это делаешь. Ты ПРИНЯЛ мою жертву. Ты ВЗЯЛ кровь Риверса через меня. А правила, сука ты эдакая, едины даже для таких, как ты. Губернатор ты там или Хозяин вселенной – мне насрать. Если ты взял дар – ты обязан хранить дарителя. Так что не надо тут разыгрывать великодушного спасителя. Ты не благодетель. Ты, сукин сын, мой должник.              О-о-о… Это я зря.       Пальцы на моей шее мгновенно деревенеют, а из чёрных глаз по щекам проступают такие же чёрные прожилки. Чавканье тварей за спиной прекращается. На лице Калеба появляется широкая, не побоюсь этого слова, волчья ухмылка.       Мне пизда?              — Точно, — говорит он соблазнительным шёпотом. — Ты прав, Алекс. Контракт. Договор. Как же я мог забыть?..              Он медленно убирает пальцы с моей шеи. Делает шаг назад.       Да, походу мне пизда.              — Я действительно обязан тебя защищать, — игриво-ласково продолжает он. — Но знаешь, что самое забавное в контрактах? Они всегда оставляют лазейки.              Он щёлкает пальцами.       Да. Точно. Мне пизда. Этот жест я знаю.       В голову больно ударяет истерический визг.              — АЙ, БЛЯТЬ! — ору, затыкая уши.              Звук раздаётся слева, справа, сзади, из-под стола! Визг накладывается сам на себя, превращаясь в хор голодных глоток, и теперь, я почти уверен, мой ангел-хранитель в голове голосом Фила упрямо орёт: БЕГИ, СУКА, БЕГИ!              Чёрт, зря я это сморозил.       Периферийным зрением замечаю движение, поворачиваюсь и вижу, как сумасшедшие твари летят на меня со всех сторон. Длиннорукая сука вылетает из-под стола, выпуская изо-рта внутренности Джереми, а следом срывается мелкая, юркая хераборина, которая тут же напрыгивает на меня сбоку.       Лечу назад. Вмазываюсь спиной в стену. Голова ударяется о доски, и я теряю ориентацию.              В голове – звон, перед глазами – белые пятна, я даже не понимаю, где верх, а где низ. Пытаюсь сфокусироваться, но в ушах стоит грёбаный визг. Меня трясёт. Острые когти впиваются в моё плечо.              — БЛЯ-ЯТЬ! — ору, срывая голос.              БОЛЬНО. БОЛЬНО. ЕБАТЬ КАК БОЛЬНО.              Демоническая пасть вырывает кусок моей плоти. Вместо крика из глотки прорывается сиплый выдох.       Вторая пасть вгрызается в бок, и я слышу, БЛЯТЬ, Я СЛЫШУ, как моя собственная плоть раздирается, как кровь и, ПОХОДУ ЧАСТИ МЕНЯ, текут по ноге. Я ЧУВСТВУЮ, как клыки один за другим откусывают мои бока.              ОТЪЕБИТЕСЬ, СУКИ!              Меня валят на пол. Когти впиваются в скулы и вонзаются в мои щёки, разрывая кожу до кости. Пальцы скользят в ранах. Другая тварь пытается добраться до моих глаз. Закрываю их, сжимаю веки.              Я… господи… я…       …       Я не вижу. Я НИХУЯ НЕ ВИЖУ.       БЛЯТЬ, Я НИЧЕГО НЕ…              О, БОЖЕ. Я ЗАХЛЁБЫВАЮСЬ СОБСТВЕННОЙ КРОВЬЮ.              — УБЕРИ ИХ! КАЛЕБ, УБЕРИ ИХ, СУКА! Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ, БЛЯТЬ!              ГДЕ СТОЛ, ГДЕ ДВЕРЬ, ГДЕ ВЫХОД, БОЖЕ.              — КАЛЕБ! УМОЛЯЮ! ОСТАНОВИ ИХ! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ!              — Умоля-я-яешь? — издевательски тянет он.              — ДА, ДА, БЛЯТЬ, УМОЛЯЮ, УБЕРИ!              — Разве я так учил тебя умолять?              Он где-то рядом. Кажется, стоит надо мной. Наслаждается грёбанным превосходством. Как же низко, сука, как же низко!              БЛЯТЬ. ЭТО КИШКИ?       ОНИ… ОНИ ВЫРВАЛИ…       ГОСПОДИ, БОЖЕ, АДСКАЯ БОЛЬ!              — Калеб…              Кашляю, захлёбываясь кровью.              — Калеб, пожалуйста...              У меня нет сил говорить.              — Я... ум… мол…              — Давай же, — растягивает он. — Немного усилий, Алекс, у тебя всё получится.              — Ум…моляю…              — Умничка, продолжай.              Пытаюсь вдохнуть, но тщетно. Лёгкое пробито… Кровь заливает горло, вместе с кашлем из меня вылетают какие-то сгустки.              — Я... я... умоляю...              — Громче, — командует он. — Я не слышу.              Сука.       Я ведь всегда шёл напролом. Я даже перед Богом голову не склонял. Высокомерная ты сука.       Из моего бедра вырывают ещё один кусок. Чувствую, как плоть отделяется от костей. У меня нет времени на гордость.              — Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ! — ору, срываясь на визг. — БЛЯТЬ, КАЛЕБ, Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ, ОСТАНОВИ ИХ!              — Всё ещё не то, — спокойно говорит он, и я слышу, как он делает шаг ближе. — Ты же знаешь, как надо. Ты знаешь, чего я жду. Ты знаешь одно слово, которое поменяет всё.              Он хочет, чтобы я назвал его Хозяином. Этот сукин сын ждёт, пока я переступлю через себя и произнесу это вслух. Он хочет услышать это из моих уст, хочет записать это в свою коллекцию побед.       Не смей, Алекс, не дай ему этого, умри, но не произноси этого вслух, не отдавай ему последнее!              АУЧ!              Кто-то перегрызает мою кость.              — Х.. Х-х...              — Давай, — шепчет он. — Ну же, Алекс. Просто скажи это. Я же знаю, что ты думаешь об этом. Ты уже назвал меня Хозяином внутри себя. Я слышу это в твоей голове, я вижу это в твоих мыслях. Так почему бы не сделать это настоящим?              Потому что если я скажу это вслух, это станет правдой! Потому что если я скажу это, я больше никогда не смогу притворяться, что у меня есть выбор!              Агх… сука, я… задыхаюсь.       Чужие когти в моём животе.              — К-ка... К-ка-ле... хозя...              Блюю кровью.       Калеб смеётся:              — Ай-яй-яй. Ты почти справился, Алекс. Но ты всё ещё держишься. Зачем? Ты же знаешь, что я могу стоять здесь и смотреть на это вечно. А ты – нет. Ты истекаешь кровью. У тебя осталось... может быть, минута. Может быть, меньше.              Я не могу. НЕ МОГУ. Я НЕ НАЗОВУ ТЕБЯ ХОЗЯИНОМ.              — Жаль, — говорит он с долей разочарования. — Но я понимаю. Ты упрямый. Мне это в тебе нравится.              Щелчок.              Когти застывают. Зубы перестают рвать. Я чувствую, как они медленно выдёргивают свои лапы из моего тела.       Открываю глаза.       Господи, я снова вижу…              Калеб стоит надо мной, скрестив руки на груди, и смотрит с ехидной улыбочкой.       Молчу.              — Вставай, — говорит он, пиная мою ногу, и идёт обратно к стулу.              Садится.              — Ты держался до последнего, мило. Нагрубишь ещё раз – и я подожду дольше. Запомни, пожалуйста, этот миг – когда ты лежал на полу без глаз, без рук и без ног, надеясь на пощаду. И запомни, пожалуйста, что эту пощаду ты получил только потому, что признал мою власть, а не потому, что кто-то кому-то что-то должен по контракту.              Встаю на четвереньки. Откашливаюсь. Поглядываю на него из-подо лба. Ухмылка не сходит с его лица.              — Я слышал, как ты обращался к Богу, — продолжает он, сдерживая смех. — Но что поделать, если твой Бог – это я? Тот, кто слушает тебя, когда ты кричишь в своей глупой головушке. Тот, кто даёт тебе глаза, когда ты их теряешь. Тот, кто может вернуть тебя из любого месива целым и невредимым, как сейчас. И я буду делать это только до тех пор, пока ты помнишь своё место. А когда забудешь – я снова позволю им играть с тобой. И, поверь, в следующий раз я не остановлю их на полуслове, а позволю сожрать целиком, до последнего кусочка. И только потом – может быть, может быть! – я заново соберу твои ошмётки воедино.              Поднимаюсь на трясущихся ногах. Смотрю на стол, где черти сладострастно пожирают Джереми.       Калеб вздыхает:              — Не дерзи мне настолько нагло, Алекс.              — Понял, — хриплю я. — Больше не буду.              Он снова смеётся:              — Будешь, мы оба это знаем. Но теперь, надеюсь, ты начнёшь подбирать слова.