«Они сражались за Север»

      Отснятый материал везут в столицу, утверждать у товарища Джиён.       Режиссёра нет почти две недели, а когда он возвращается, то становится ещё злее.       Ещё… безжалостнее.       Переснять.       Вырезать.       Добавить светотени.       Больше натуралистичности.       Больше ненависти.       Нужен настоящий надлом.       Они понимают: проект под угрозой срыва.       Они должны стараться лучше.       Особенно… он.       На планёрке режиссёр поднимает его отдельно.       Бранит при всех.       Он почти не повышает голоса, но каждая слово его — злая пощёчина, от которой внутри всё вздрагивает, а щёки начинает жечь.       — Я… просто я так и не понял, кого я должен играть, — говорит он сквозь выступившие слёзы.       В горле его стоит ком.       Он уже знает, что ему ответят.       — Вы не должны играть. Вы должны стать им.       Покосившись на его по-детски заплаканное лицо, режиссёр добавляет уже мягче:       — Вам… будут предоставлены источники.       О храброй Юн Лин написаны книги и мемуары, у неё живы мать, отец и маленький брат, родившийся уже после войны, никогда не знавший свою прославленную сестру, но, по словам гордых родителей, очень похожий на неё в детстве.       Пятилетнего малыша привозят даже на съёмочную площадку.       Делают фото для газеты с ним и его ожившей на экране сестрою, что держит его на руках.       Он видит со стороны: она обнимает чужое дитя слишком трепетно и слишком нежно, как обнимала бы дитя собственное, и в углах глаз её снова собирается влага.       Он вспоминает вдруг: у неё с мужем нет детей, хотя они женаты уже почти десять лет.       Наверное, она хотела бы.       Наверное, съёмки — фильм за фильмом, каждый из которых прославляет родину — просто не оставляют ей времени для иного.       Режиссёр доволен: снимок получается удачным.       Горьким, светлым и очень-очень живым, говорящим о невосполнимой потере и о непрерывности поколений разом.       На газетном развороте его так подписывают: «Боль, надежда и память».       Мужу её приходится работать с источниками тоже, и большая часть работы отчего-то проходит вдали от чужих глаз.       Говорят, режиссёр предоставляет ему документы с грифом «совершенно секретно».       Говорят, ему приходится подписывать обязательство о неразглашении.       Говорят… правду.       Потому что сам он подписывает тоже.       Хотя, как ему казалось, о жестоком островном военачальнике, принце крови, отобравшем под конец войны трон у брата — именно благодаря сваре в рядах врага Северу и удалось победить! — народу известно всё и даже больше.       Все на Севере знают: в годы войны дэнка Феретто, младший и единственный брат Императора Дэйчи, командовал группой армий «Север», ответственной за разорение Полуострова, за пытки, за сожжённые до остовов города, за строительство концлагерей, за женщин и девочек, тысячами вывозимых в дома утешения.       Знают и другое: сам он от природного распутства женщин не жаловал вовсе, предпочитая им смазливых юношей.       Только вот… предатель смазливым не был.       Звали его Ли Джин.       Вернее, зовут и сейчас: возмездие обошло предателя стороною, и он до сих пор живёт на Островах на правах пресс-секретаря нового Императора, а также его не то мужа, не то жены.       Ему это не интересно.       Ему важно иное: как, зачем и почему.       С двух снимков «до» — в университете и в армии, перед сражением под красной горою Тирисан, итог которого сделал Юн Лин героиней, а Ли Джина — Мальчишом-Плохишом — на него глядит обыкновенный юноша, которого легко изобразить на плакате и ещё легче — потерять в толпе.       У предателя… хорошее лицо, похожее чем-то на его собственное.       Круглое и простоватое, с широкими бровями, волевым подбородком и полудетскими ямочками на щеках.       Он понимает умом, в чём смысл его роли.       Он должен донести до зрителя: предатель — это не обязательно бесформенный рогатый токкэби из старых сказок, а зло — не философская категория.       Врагом может оказаться каждый.       Твой друг, твой сосед, даже ты сам.       Ему важно показать: разложение души начинается с излишеств тела и неизменно отражается на лице.       Перед камерой он одет с иголочки и увешан чужими орденами, добытыми не подвигом, но низостью.       Сытый, гладко выбритый, береженый, он легко поднимается по павильонным ступеням с давлёнкою из томатов, изображающей ещё не смытую дождём детскую кровь.       Он не глядит в лица ещё живых соответственников, согнанных в кинотеатр для сожжения — брезгует смотреть на грязных, оборванных, измученных людей, брезгует тем, что он одной крови с ними, которую не спрячешь за кукольными сапожками и нарядным тёплым мундиром, дозволенным ему не по праву, но по высочайшей прихоти.       Он чванливо выпячивает нижнюю губу и, подбоченясь, позирует перед островным фотографом, а за сытой спиною его маячат истощённые лица пленных за колючей проволокой концлагеря.       Кадр этот отсылает к реальному архивному снимку, тоже островному, разошедшемуся в своё время по всем северным газетам.       На снимке этом есть и концлагерь, и пленники, которых после демонстрации фальшивого милосердия зарубят штыками или сожгут во рву, и равнодушно-красивая островная медсестра, похожая на демоницу в обличье женщины.       Есть и сам Ли Джин.       Только вот в осунувшемся лице его нет ни гордости, ни чванства.       Наверное, снимок просто старый и зернистый, а он не умеет читать лица.       Он не «Ландыш» и не разведчик, он всего лишь актёр.       Его дело — проживать роль.       Он не должен думать о том, что на нынешних фото и плёнках — тех самых, секретных, из подшивки зарубежных газет и кадров зарубежных хроник, вредных, тлетворных и потому мудро спрятанных Вождём от народа — Ли Джин не похож на злодея тоже.       Это просто молодой мужчина с открытым и удивительно светлым лицом, порою отчего-то печальным.       У злодеев… не бывает таких лиц, но он не хочет об этом думать, ведь хроники даны ему для иного: чтобы достоверно воссоздать мимику, микрожесты и манеру речи.       Режиссёр говорит: это требование товарища Джиён.       Он должен не только воссоздать, но и наполнить новым содержанием.       Ничего сверх того, что предписано ему Партией.       На каком-то саммите предатель говорит о мире и о том, что никогда больше.       О том, что Император Феретто — лицо его при упоминании имени этого освещается тёплым светом, как у всякого любящего — глубоко сожалеет, что он никогда более не станет инициатором новой войны и сделает всё, чтобы загладить последствия войны уже случившейся.       Предателю верят.       Его речи встречают сдержанными хлопками.       За рубежом… вообще верят в странное.       В тамошних газетах пишут: Север никогда не побеждал в войне.       Там пишут: новый Император сверг старого и перебил весь его генштаб, а после — отозвал с Севера все свои войска, потому что хотел остановить кровопролитие.       Там пишут: предатель помогал ему в этом.       Он понимает, почему эти газеты запрещены.