13.
6 июня 2026 г., 00:24
Я не смыкаю глаз; как только первый утренний свет касается неба, я покидаю усыпальницу Золушки. Следуя за восходящим солнцем, пробираюсь через лес, то и дело спотыкаясь в ботинках на два размера больше. Вскоре сквозь деревья становится видна главная дорога, но я не сворачиваю на нее. Держусь в тени, пока путь не выводит к перекрестку, откуда можной дойти в сердце Лилля.
Я колеблюсь, думая о той девушке. Констанция. Если я сейчас пойду к ней, родители так и останутся гадать, что со мной случилось. Король, конечно, пошлет своих людей в дом, но что они скажут? Признают ли, что я от них ускользнула? Я не могу оставить отца с матерью в неведении, жива я или мертва. Я натягиваю капюшон плаща, пересекаю главную дорогу и направляюсь домой.
Когда я оказываюсь на родной улице, из нашего дома выбегают трое дворцовых стражников. Они садятся на лошадей, а я пригибаюсь, вжимаясь спиной в садовую стену. Они проезжают мимо, осыпая меня землей и камешками. Когда топот копыт затихает, я вскакиваю и бросаюсь к задней двери. Она заперта. Я тихо стучу в стекло, пока не появляется залитое слезами лицо матери. Она распахивает дверь, втягивает меня внутрь и зажимает мне рот ладонью. В дверях показывается отец — его глаза широко раскрываются, он с тревогой оглядывается через плечо.
— Поторопись с чаем, женщина, — раздается из гостиной грубый голос.
Мама подходит к плите, где уже стоит дымящийся чайник. Отец жестом велит мне отойти от проема и идет в гостиную.
— Я выйду в сад, чтобы снять бельевые веревки, — говорит отец.
— Это женская работа, — отвечает другой мужчина.
— Так и есть, — спокойно отвечает отец. — Но моя жена готовит вам чай.
Мужчина фыркает. Входная дверь открывается, и мгновение спустя отец кричит:
— София!
Мужчина в гостиной поднимается и выходит наружу.
— Где она? — рявкает он.
— Я видел ее! Там!
Сапоги стражника гулко стучат по земле — он бежит туда, куда указывает отец.
Мать обнимает меня, а отец в безмолвной ярости бросается ко мне.
— Они тебя искали, — говорит он сквозь зубы. — В конце нашей улицы стоит стража.
Мать отступает в сторону. Я никогда не видела его таким злым.
— Это правда, что ты напала на одного из женихов и убежала? — спрашивает мать.
— У меня не было выбора, — говорю я.
— Как ты могла поставить нас в такое положение? — спрашивает отец.
— А как насчет положения, в которое вы поставили меня?
Я не могу поверить, что они притворяются, будто это моя вина.
— Мы даем тебе возможность найти хорошую пару. Ты могла бы привлечь ухаживания самого короля. Тебя бы непременно выбрали. — Отец трет лоб, крепко зажмурившись.
— Ты даже не знаешь, что там произошло! Это было хуже, чем я могла себе представить. Некоторые мужчины были старше дедушки, а другие искали сразу двух девушек.
Мать выглядит так, будто ее вот-вот вырвет.
— Это отвратительно, Морган, — говорит она отцу.
Я пораженно молчу. Она так редко выражает сомнения по поводу королевских законов или самого бала.
— Ты нарушила закон, — говорит отец. — Неужели тебя не волнует ничего, кроме твоих эгоистичных желаний?
Его слова бьют наотмашь. Я, пошатываясь, опускаюсь на стул у кухонного стола, и головокружительный поток отчаяния затопляет меня. Отец даже не потрудился спросить, в порядке ли я.
— Ты поставила нас в ужасное положение, София. Мы не можем тебя защитить. Во дворце могут подумать, что мы к этому причастны. — Он переводит взгляд на мать, потом снова на меня. — Тебя не должно быть здесь, когда вернутся стражники.
— И куда же мне, по-твоему, идти? — спрашиваю я, сбитая с толку, и смотрю на мать — она опускает голову.
— Ты не оставила мне выбора.
Глаза отца горят дико и растерянно. Он почти падает, но мать обнимает его за талию.
— Твои подруги, наверное, уже нашли себе женихов. А ты возвращаешься домой грязная, растрепанная, и тебя разыскивает дворцовая стража.
— Король унизил Лив на глазах у всех, выкинул ее как мусор, а ты беспокоишься о моей одежде?
— Ее семья небогата, София, — говорит отец. — Они изо всех сил старались подготовить ее, но у них не вышло. Я не хотел этого для тебя. Я усердно работал, чтобы ты была готова, и теперь… теперь ты исчезнешь.
Мать неудержимо трясет. Она бросается ко мне и крепко прижимает к себе.
— Нет! Я этого не допущу! — Она вцепляется пальцами мне в спину.
— У нас нет других путей, Ева.
— Я не собираюсь возвращаться во дворец, — говорю я. — Я уйду, если ты этого хочешь, но не буду пленницей короля.
Отец стоит на своем. Я смотрю на него — человека, которого так сильно любила, — и вижу того, кого не хочу знать. Его слова убивают меня. Я иду к задней двери словно в тумане.
— Подожди, — говорит мать, бросаясь к двери и загораживая ее. — Пожалуйста, мы можем спрятать ее. Мы можем заставить ее извиниться перед королем. Мы можем…
— Она должна уйти, Ева.
Боль слишком велика. Я плачу, а мать кричит на отца:
— Морган, прекрати! Немедленно прекрати! Это наш ребенок. Мы нужны ей, чтобы…
— Чтобы что? — огрызается отец. — Продолжать нарушать закон? Продолжать бросать вызов королю? Лучшая возможность для нее — бежать.
Он распахивает заднюю дверь. Порыв ледяного воздуха обжигает лицо.
— Иди. Как можно дальше.
Я смотрю ему в глаза. Слезы текут по щекам, но я сдерживаю крик и рыдания.
— Я не могу защитить тебя здесь, — говорит он. — И твоя мать тоже не сможет. Ты должна уйти, или мы все погибнем.
— А если я уйду, то в конце концов умру только я одна?
Он молчит, и меня снова застают врасплох. Он знает. Он готов позволить этому произойти.
— Ты не можешь защитить меня, потому что слишком боишься противостоять королю.
Мои слова ранят его. Глаза отца наполняются слезами. Но он смаргивает их.
— Пожалуйста, уходи, пока еще можешь и пока не вернулись стражники. Так будет лучше для всех. Мы с матерью сможем избежать подозрений, если я скажу, что ты так и не приходила домой.
Мне хочется закричать, встряхнуть их, заставить открыть глаза — увидеть, как это неправильно. Я выхожу на крыльцо. Дверь за мной запирается. Вопли матери разносятся по дому, а приглушенный голос отца пытается успокоить ее, пока она выкрикивает мое имя.
Я иду по улице. Слезы текут по лицу, а в животе разрастается гнев — такой жаркий, что пронизывает меня бушующим огнем.
Я прижимаюсь к стенам, чтобы не столкнуться с патрулями и фонарщиками. Я думаю о девушках за закрытыми дверями: одни мучаются болью оттого, что их отвергли, другие празднуют помолвки, — и никто не знает, что им принесет будущее.
Даже когда в голове проносятся слова отца, я могу думать только о подругах. Мы с Лив станем изгоями. И хотя я не знаю, что случилось с Люком, что бы ни произошло — это моя вина. Его бы там не было, если бы не я.
Я кутаюсь в плащ, и аромат лаванды окутывает меня, напоминая о девушке из склепа. Пять миль к западу — вот куда мне нужно идти. Это единственное место, которое приходит мне на ум.
Есть только одна западная дорога, она тянется прямо до границы города. Когда я направляюсь туда, грохот экипажей и лошадей выводит меня из равновесия. Люди короля ищут меня, но много ли из них смогут разглядеть меня в толпе?
Чем дальше я от города, тем меньше вокруг людей. Вскоре я остаюсь одна, и все, о чем я могу думать, — это о родителях, об Эрин, о том, что случилось.
Сзади на дороге раздаются мужские голоса, и я быстро прячусь в небольшой рощице в стороне от пути, прижимаюсь к дереву и не дышу. Они останавливаются на краю крутой насыпи напротив меня.
— Мы уверены, что она была на балу? — спрашивает один.
— Ее родители так сказали, но она слишком старая, — отвечает другой. — Посмотри на волосы. Белые, как полотно.
Я выглядываю из-за дерева. Стража. Все они смотрят вниз, на насыпь.
— Ей семнадцать. Так мать сказала. Описала ее платье и все остальное. Стыдно посылать дочь на бал в таком наряде.
Один из них кивает.
— Что ж, нам понадобится тележка. И один из нас должен вернуться в дом — убедиться, что ее отец не спустится сюда.
Они разворачиваются и едут обратно. Я стою не шелохнувшись, пока они не скрываются из виду, и я больше не слышу их бессмысленных разговоров. Сердце бешено колотится, когда я иду к насыпи. Что-то глубоко внутри заставляет меня посмотреть.
Крутой склон уходит вниз, в канаву, где скопилось несколько дюймов воды. Там лежит тело. У меня перехватывает дыхание. Я узнаю ее платье. Глаза, которые когда-то искрились смехом, и рот, который шептал глупые шутки, широко открытый в беззвучном крике. Я прикрываю лицо рукой, чтобы не закричать. Моя дорогая Лив.
Я никогда не видела мертвого тела. Я не знаю, как оно должно выглядеть, но то, что я наблюдаю, кажется мне чужим. Волосы Лив, когда-то каштановые, теперь стали белыми, точно снег. Кожа сморщилась и посерела, как пепел. Руки вытянуты вперед, кисти напряжены, пальцы скрючены.
Я отшатываюсь, и желудок выворачивается. Я падаю на дорогу, язык сводит судорогой, меня рвет. Выходит только дурно пахнущая жижа. Я отказываюсь в это верить. Она не может быть мертва. Только не моя Лив.
Вдалеке снова раздаются мужские голоса. Я вытираю рот тыльной стороной ладони и бросаюсь к деревьям, где сползаю на землю и плачу. Беззвучно, мучаясь от боли, я сгибаюсь пополам, вцепляюсь в плащ и зарываюсь в него лицом, а сзади, на дороге, гремят колеса.
Я смотрю, как стражники возвращаются пешком, таща за собой небольшую повозку с открытым верхом. Они останавливаются на обочине, вместе поднимают тело Лив на насыпь и укладывают в телегу. Меня снова вырвет.
— У нас есть одеяло? — спрашивает один.
— О, ты беспокоишься о ее приличиях? — откликается другой.
— Нет. Я просто не хочу видеть ее уродливую рожу. Она ужасна. — Он притворно вздрагивает, и все смеются. — С таким лицом я бы тоже покончил с собой.
Один из стражников, постарше, выступает вперед.
— Накрой ее и заткнись. Это чей-то ребенок.
Младший не выглядит встревоженным, но замолкает и прикрывает тело Лив одеялом. Они трогаются и направляются обратно в город.
Я сижу в тенистой дубовой роще, обхватив голову руками, и рыдаю. Из-за потоков слез я ничего не вижу. Хватаю ртом воздух и кричу. Ложусь в грязь, прижимаюсь лицом к земле. Мне хочется зарыться в нее, исчезнуть, сделать что угодно, лишь бы забыть о том, что я видела.
