Cinderella is dead // Золушка мертва

      Глаза режут солнечные лучи, пробившиеся сквозь ветви надо мной, и я моргаю. Я заснула — и все еще видела Лив. Холодная сырость земли пропитала одежду, пробрав до костей. Слезы снова наворачиваются на глаза, и я сердито смахиваю их. Тело болит, а в груди поселяется тяжесть. Я, спотыкаясь, выхожу из-за деревьев, ноги словно сопротивляются мне.       Солнце стоит низко в небе, и сгущается тьма. Я еще не прошла и половины пути до того места, где, по словам Констанции, мы должны встретиться. Я надеюсь, что она все еще будет там. И также надеюсь, что не слишком поздно искать ее — теперь, когда мне больше некуда идти. Я продвигаюсь вперед в оцепенении. Вздрагиваю от топота лошадей и звуков людских голосов, доносящихся из-за плеча. Я сбегаю с насыпи и вжимаюсь в грязь, чтобы меня не заметили, когда мимо проносятся повозки. Едва звук стихает, я осторожно встаю и смотрю на дорогу. Повозка, полная вооруженных до зубов дворцовых стражников, исчезает вдали.       Лицо Лив не выходит у меня из головы, пока я иду. Я не могу избавиться от чувства, что подвела ее. Когда Люк сказал мне, что заявит на меня права, чтобы мы смогли сбежать, я подумала, что смогу взять с собой Лив и Эрин. Я решила, будто мы сможем спасти друг друга. То, что ее больше нет, ощущается в каждом вздохе. Тяжесть потери сокрушает меня.       Ее родители, должно быть, в отчаянии. Эта мысль приносит с собой совершенно новую печаль.       По мере того как солнце опускается все ниже, я устаю и не могу следить за тем, как проходят минуты; отдаленный звон колокола — единственный знак того, сколько времени минуло. Дорога, ведущая из города, большую часть пути вымощена камнем, а затем превращается в грязную тропу. Чем дальше я иду, тем меньше вижу. Деревья раскинулись во все стороны, их листья пожелтели. Даже они знают, что приближается зима.       Когда солнце опускается за горизонт, я подхожу к месту, где дорога раздваивается. Левая покрыта грязью и гравием, которые смешиваются из-за проезжавших по ним карет. Правая выглядит так, будто по ней не ходили много лет. Разросшиеся сорняки подступают со всех сторон, а земля усеяна большими камнями высотой мне почти по пояс.       — Решения, решения, — произносит чей-то голос.       Я отшатываюсь, спотыкаюсь о собственные ноги и тяжело падаю на бок. Над насыпью на противоположной стороне дороги появляется знакомое лицо.       Констанция.       — Ты меня до смерти напугала! — кричу я, с трудом поднимаясь и стараясь, чтобы сердце не выскочило из груди. — Что ты здесь делаешь?       — Жду тебя, — говорит она, улыбаясь.       — Как ты узнала, что я приду?       — Я не знала. Но надеялась, что ты согласишься.       Ее рыжие волосы, заплетенные в длинную косу, спускающуюся по спине, в оранжевой дымке заходящего солнца похожи на скрученные языки пламени. Подойдя ближе, я замечаю россыпь веснушек у нее на переносице и на щеках, которые раньше не видела. Ее улыбка быстро исчезает, когда она оглядывает меня.       — С тобой все в порядке?       Я с трудом подбираю слова, рассказывая обо всех ужасах утра. Я едва могу заставить себя произнести имя Лив вслух.       Констанция вздыхает, и ее плечи опускаются.       — Мне так жаль. Правда.       Она подходит ко мне и обнимает за талию, поддерживая, когда мои ноги начинают подкашиваться.       — То, как она выглядела, — говорю я, вытирая слезы. — Что-то было не так.       Констанция напрягается.       — То, как она выглядела?       Я изо всех сил пытаюсь подобрать слова, чтобы описать то, что я увидела.       — Ее волосы были белыми, точно снег, хотя раньше они были каштановыми. Румянец поблек, кожа стала морщинистой и серой.       — Пойдем со мной, — говорит она.       Я оглядываюсь по сторонам. Дорога пуста. Ни домов, ни каких-либо строений. Вдалеке вырисовываются сторожевые башни, а за ними раскинулась огромная чаща, известная как Белый лес.       — Пойти с тобой куда?       — Ты всегда такая подозрительная? — спрашивает она.       — Ты всегда такая рассеянная и загадочная? — отвечаю я.       — Стараюсь, — говорит она, мягко улыбаясь.       Я позволяю ей вести меня к началу тропинки. Мы пробираемся сквозь деревья и подлесок, прежде чем подходим к высоким воротам из кованого железа. Их десятифутовые решетки увиты виноградными лозами и бугенвиллеями, чьи ярко-розовые цветы увядают и опадают на ветру из-за того, что сейчас поздняя осень.       Мы проходим через ворота и поднимаемся по длинной извилистой аллее, обсаженной древними разросшимися дубами, их ветви покрыты мхом, а узловатые стволы оказываются шириной с карету. Заходящее солнце освещает туманные очертания бархатистых красных и оранжевых лепестков маков, которые растут в диком изобилии; их черные сердцевины с семечками темнеют, как миллион булавочных уколов.       — Разве они не должны уже отцвести? — спрашиваю я, глядя на цветы, которые раскрашивают бурый, увядший осенний вид.       Констанция смотрит на маки.       — Я не думала об этом, но, полагаю, ты права.       Мы сворачиваем за угол, и перед нами появляется большой дом. Одно крыло рухнуло, и виноградные лозы заволокли почти все остальное, что я вижу. Заколоченные окна на нижнем этаже, а окна наверху распахнуты. Краска, которая когда-то могла быть белой, потрескалась и облупилась, а входная дверь наполовину слетела с петель.       — Ты знаешь, что это за место? — спрашивает Констанция.       — А должна?       Я поднимаю взгляд на дом. Мы в нескольких милях от города, и в отличие от восточной границы, которая наиболее хорошо укреплена, потому что за ней находятся Запретные земли, эта дальняя западная часть Лилля почти заброшена. Эти просторы прилегают к месту, где рождаются и воспитываются будущие новые короли Лилля.       — Золушка жила здесь со своей семьей. Вот тут-то все и началось.       Я снова смотрю на дом. Он похож на картинки в моей книге «Сказки о Золушке».       — Я думала, он на другой стороне Серого озера, на юге Лилля. И разве он не сгорел во время пожара?       Констанция качает головой.       — Ложь. Он всегда был тут. Боюсь, здесь больше не на что смотреть, — говорит она с ноткой грусти в голосе.       Она помогает мне подняться по ступенькам, и мы заходим внутрь. Когда мы стоим в прихожей, меня не столько волнует, как дом выглядит, сколько то, сможет ли он вообще устоять. Прямо над фойе простирается большая дыра. Потрескавшийся мраморный пол устлан листьями и мусором, а широкая лестница со сломанными и отсутствующими ступенями ведет на второй этаж. Перила отвалились и валяются кусками на полу.       Констанция замечает, что я смотрю на лестницу.       — Не волнуйся. Нам не обязательно подниматься туда.       Я следую за Констанцией в комнату рядом с главным коридором, хотя ноги все еще подгибаются. Это небольшая гостиная, в камине которой уже горит огонь. Повсюду стоит какая-то обшарпанная мебель, но здесь сухо и тепло, а в углу лежит стопка аккуратно сложенных одеял. Похоже, Констанция разбила здесь лагерь на несколько ночей.       Она протягивает мне большую корзину с высокой ручкой. Я открываю крышку и чуть не падаю без чувства от восторга. Внутри виноград, маленький круг сыра, буханка хлеба и небольшой графин с молоком, закрытый пробкой.       — Бери столько, сколько захочешь.       Половина буханки хлеба исчезает прежде, чем я успеваю себя остановить.       — Ты уверена, что ничего не хочешь?       — Нет. Можешь доесть.       Ей не нужно повторять дважды. Я продолжаю есть, и тяжесть, которая приходит с полным желудком, наваливается на меня.       — Не знаю, как тебя и благодарить.       — Никаких проблем, — говорит Констанция. Она улыбается, и я опять очаровываюсь ею. Но снова вспыхивает чувство вины и прогоняет эти чувства прочь.       — У меня не было никакого плана, когда я покидала дворец. Я просто убежала. — На меня вновь накатывает печаль. — Я не знаю, что я здесь делаю.       — Ты здесь, со мной, — говорит она.       — И кто же ты на самом деле? — спрашиваю я. — Я знаю твое имя, но… ты из Лилля? Что ты делала в гробнице Золушки?       Она откидывает волосы за плечо и прочищает горло. Говорит так, словно читает сказку вслух.       — «Сестры были ничем не лучше своей матери, — произносит она. — Заурядные и необычайно жестокие, они без конца насмехались над Золушкой. У старшей сводной сестры, Габриэль, были волосы цвета адского пламени и лицо, которое мог бы полюбить только один дьявол».       Я поднимаю руку.       — Я знаю эту историю. И я не хочу показаться грубой, но я не хочу больше этого слышать. Посмотри, к чему это меня привело.       — Да, — говорит Констанция. — Посмотри, куда это тебя привело.       Свет от камина озаряет ее черты, и волосы у меня на затылке встают дыбом. Констанция выпячивает подбородок и склоняет голову набок.       — Меня всегда обижало такое изображение Габриэль. Нас разделяет много поколений, но в ее жилах течет сильная кровь. Мне всегда говорили, что я очень похожа на нее.       Я замираю.       — Ты… ты родственница Габриэль? Злой сводной сестры?       — Злой? Нет. Сводной сестры — да.       Я отступаю и натыкаюсь прямо на стену. В голове проносятся отрывки истории. Говорят, что сводные сестры были чрезвычайно жестоки по отношению к Золушке, и по их описаниям они кажутся чудовищными созданиями. Ни в одной из историй не упоминается, что у кого-то из них были дети или семьи.       — Так значит, ты родственница Золушки, — говорю я, пытаясь сложить в голове их родовое древо.       — Шестая внучатая племянница, — говорит Констанция.       Я едва могу ясно мыслить.       — Если ты серьезно…       — Да, — говорит Констанция.       Я медленно сажусь. Мои мысли возвращаются к более насущной проблеме — людям короля.       — Стражники ищут меня, и я не хочу подставлять тебя. Они убьют тебя только за то, что ты помогла мне.       — Они бы попытались, — говорит она с задумчивым видом. Слегка поворачивается, показывая мне кинжал, висящий у нее на поясе. — А куда ты можешь пойти, чтобы король Манфорд тебя не нашел?       Я еще не обдумала это как следует. Все, что я знаю, — это то, что мне нужно уехать как можно дальше от Лилля.       — Я планировала идти пешком, пока у меня не откажут ноги. Я точно не знаю, куда именно.       — Ужасная идея. — Констанция скрещивает руки на груди.       — Хорошо, что мне не нужно твое разрешение, не так ли?       Она несколько раз моргает, слегка улыбается и кивает.       — У меня нет лучшего предложения. Я не думаю, что ты будешь в безопасности в любом другом городе Мерсайля. Он никогда не позволил бы тебе бросить ему вызов и остаться безнаказанной.       — Если я буду держаться подальше, может быть, он забудет об этом, — говорю я.       — Не забудет.       — Откуда ты так много знаешь о том, что он мог бы и чего не стал бы делать? — спрашиваю я.       Она вздыхает, и ее плечи опускаются.       — Потому что я храню истории, которые больше никому не позволено слышать, — то, что Манфорд и его предшественники не хотели, чтобы кто-то знал. Подлинную историю моей семьи.       — Подлинную историю? — спрашиваю я.       Она подтаскивает стул и садится прямо напротив меня.       — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что за человек мог бы завести ребенка и назвать его Прекрасным?       — Я никогда не размышляла об этом, — говорю я. И теперь, когда я думаю об этом, это кажется немного нелепым. — Ты хочешь сказать, что это не настоящее его имя?       — Никто не знает, как его звали на самом деле, — соглашается она.       Я смеюсь, а она — нет. Она совершенно серьезна, и я умолкаю, позволяя ей продолжать.       — Ты знала, что отец Золушки был самым высокопоставленным советником, самым близким человеком к старому королю, который правил Мерсайлем до того, как к власти пришел Прекрасный Принц?       — Нет, — отвечаю я в изумлении. — Я никогда об этом не слышала.       — А ведь все было именно так. Но Прекрасный Принц прибыл в Мерсайль во времена засухи и голода, таких опустошительных, каких здесь прежде никогда не бывало. Люди были в отчаянии, и Прекрасный сказал им, что может спасти их, если они сделают его королем. Поначалу они отказывались, полагаясь на своего правителя. Прекрасный выжидал своего часа, а когда дела пошли еще хуже, он снова предложил помощь. На этот раз народ согласился и сверг старого короля, возведя на трон Прекрасного.       — И он сделал то, что обещал, — говорю я. Я тоже знаю эту историю. Основание нашего королевства великодушным Прекрасным Принцем.       — Урожай снова расцвел, реки потекли по пострадавшим от засухи землям. Запела магия, как будто проклятия были разрушены, а жители Мерсайля преклонили колени у его ног. — Констанция качает головой. — Как только Прекрасный стал править людьми, все начало меняться. Родители Золушки открыто говорили о том, что законы, которые устанавливает Прекрасный, несправедливы и опасны. В то время как отец Золушки пытался заручиться поддержкой, чтобы свергнуть Прекрасного, ее мать пробовала сплотить местных жителей, заставить их собраться и устроить протесты. Когда Прекрасный узнал о ее усилиях, он послал стражников арестовать ее. Она не хотела подчиняться им, и они казнили ее на подъездной дорожке.       Я смотрю в сторону передней части дома. Неужели я прошла по тому месту, где умерла мать Золушки?       Я поворачиваюсь к Констанции.       — Моя бабушка выступала против короля Стефана, предшественника Манфорда, — говорю я, тщательно подбирая слова и стараясь не расплакаться. — Ее схватили, арестовали. И казнили.       Констанция на мгновение останавливается. Ее глаза наполняются слезами, и я отвожу взгляд.       — Тогда ты можешь все это понять, — говорит она. Я киваю.       — Отец Золушки женился во второй раз, и его новая жена, леди Дэвис, испытывала такое же отвращение к Прекрасному, как и мать Золушки, — продолжает Констанция. — Но она считала, что лучший способ бороться с ним — это притаиться, учиться сражаться, тщательно планировать его поражение. Она передавала послания тем, кто был готов биться — своего рода подпольная сеть сопротивления.       — Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь отзывался о леди Дэвис как о хорошем человеке, — говорю я, подвергая сомнению все, что я когда-либо считала правдой в этой истории. — Она — главная злодейка в сказке.       Констанция качает головой.       — Она поклялась обеспечить безопасность своих дочерей любой ценой, но я не думаю, что она имела хоть малейшее представление о том, какой будет эта цена. Прекрасный Принц приказал доставить отца Золушки во дворец для допроса, и больше его никто не видел.       — Его убил Прекрасный Принц, — говорю я. Это не столько вопрос, сколько жестокое осознание. Конечно, он убил его.       — Доказательств не было, но отец Золушки любил свою семью. Леди Дэвис считала, что он вернулся бы домой, если бы это было возможно. К тому времени Золушке исполнилось восемнадцать. Прекрасный Принц устроил самый первый бал, и все должны были прийти на него хорошо… ты знаешь эту часть истории.       — Но в сказке… в истории Золушки об этом ничего не говорится. Все происходит совсем не так.       — Это ложь, — говорит Констанция.       Несколько мгновений мы сидим в тишине.       — Ты хочешь, чтобы я продолжила? — спрашивает она. — Правда коварна. Люди хотят знать ее, но когда узнают, то иногда жалеют об этом.       Я тщательно обдумываю это. Все, что произошло во дворце, крутится у меня в голове.       — Да, я хочу знать. Расскажи мне все.       Она делает глубокий вдох и продолжает.       — Вскоре после того, как Прекрасный Принц женился на Золушке, законы о проведении бала и вообще об отношении к женщинам и девушкам в Лилле стали намного хуже, чем раньше. Некоторые люди взбунтовались, но он подавил сопротивление.       Она заводит руку за спину и перекидывает косу через плечо. Констанция крутит между пальцами конец волос, который достает ей до колен. Отблески костра отражаются в ее карих глазах, когда она смотрит на меня. Она замечает, что я гляжу на нее, и, хотя я немного смущена, я не отвожу глаз. Уголки ее рта приподнимаются в усмешке.       — Когда Прекрасный Принц умер, я думаю, жители Мерсайля решили, что смогут добиться каких-то перемен, но этого так и не произошло, потому что его преемник, король Юстас, оказался еще хуже, — говорит Констанция. — У меня есть письмо от моей прабабушки к ее дочери, в котором она рассказывает об ужасных поступках короля Юстаса.       — Все короли Мерсайля были такими же, как и Прекрасный Принц, — говорю я. — Люди так напуганы, что предпочитают молчать, чем что-либо говорить или делать.       Когда я пытаюсь осмыслить все, что узнала, одна вещь не выходит у меня из головы.       — Золушка по собственной воле отправилась в замок. Даже после всего, что сделал Прекрасный Принц? Почему?       Констанция сцепляет руки перед собой.       — В этом-то и вопрос, да? — Она понижает голос. Я слышу гнев и разочарование. — Это то, что преследовало мою семью многие поколения, начиная от Габриэль и заканчивая мной. Они не могли этого понять, и я тоже. Ты отправляешься в замок, чтобы увидеть человека, который разрушил твою семью? Кто же так делает?       — А что думает твоя семья? — спрашиваю я.       У Констанция вырывается тихий вздох.       — Моя мама подозревала, что фея-крестная, возможно, имеет к этому какое-то отношение.       — Фея-крестная была подругой Золушки, — говорю я. — Она помогла ей.       Констанция качает головой.       — Тебе следует позабыть ту историю, которую ты знаешь, София.       Мое имя в ее устах звучит как песня. Я смотрю вниз. Когда я набираюсь смелости поднять на нее глаза, она с трудом сдерживает слезы, на лице застыла маска боли.       — Тебе не обязательно продолжать, — говорю я. — Я вижу, что это причиняет тебе страдания.       — Я хочу тебе рассказать. Мне нужно кому-нибудь говорить это. — Она тяжело вздыхает, и печаль изливается из нее. — Принц приковал их к деревянным столбам сразу за башнями — леди Дэвис, Габриэль и ее младшую сестру — и оставил там умирать. Габриэль смогла освободить себя и остальных через три дня. Они умирали от голода, наполовину замерзли, но им удалось спастись. Прекрасный Принц сказал, что они были изгнаны, чтобы сохранить лицо. Я представляю, как он был взбешен, когда они сбежали.       — Куда они делись? — спрашиваю я.       — Ушли за город, за Белый лес. Они постоянно переезжали, опасаясь, что за ними будут охотиться.       — Что с ними стало?       — Леди Дэвис умерла через двадцать лет после побега. — Констанция снова дергает себя за кончики волос. — Габриэль и ее сестра устроились вдали от этих мест, но они никогда не разочаровывались в Лилле. На протяжении многих лет их потомки тренировались, сражались и погибали, пытаясь исправить то, что здесь сломано, продолжая дело матери Золушки и леди Дэвис. Но все это ни к чему не привело. Я пыталась уничтожить ту статую на площади несколько ночей назад, но заряд был недостаточно мощным.       Я вспоминаю выжженный круг травы.       — Это была ты?       Она кивает. Затем внезапно ее лицо вытягивается, и она наклоняется ко мне.       — Я — последняя. Последняя, кто знает правду.       — Мне так жаль, Констанция. Я не знаю, что еще сказать.       — Теперь он будет охотиться за тобой. — Ее колено намеренно прижимается к моему, она испытывает мои границы. Я не отодвигаюсь. — Он не остановится.       — Нет, скорее всего, не остановится, — говорю я. — Но и я тоже.       Она поджимает губы и слегка приподнимает подбородок.       — Ты так и будешь вечно скрываться?       — Это не совсем то, что я имела в виду, — говорю я. В моей голове рождается безумная мысль. — Может быть, я доберусь до него раньше, чем он до меня.