Cinderella is dead // Золушка мертва

      Огонь гаснет, пока к нам подкрадывается вечер. Я ожидала, что Констанция рассмеется мне в лицо, когда скажу ей, что, возможно, отправлюсь за королем прежде, чем он доберется до меня, но она сидит тихо, изучая мое лицо. Через несколько минут она наклоняется вперед, скрестив обнаженные руки на коленях. Я пытаюсь не глазеть.       — Мама рассказала мне, что Габриэль незадолго до смерти получила письмо от Золушки, в котором та просила ее встретиться здесь, в этом самом доме, под покровом темноты. Но когда Габриэль появилась, королевская стража уже уводила Золушку.       — Зачем она хотела с ней встретиться? — спрашиваю я.       — Габриэль слышала, как она кричала о… — она замолкает.       — Кричала о чем?       — Она сказала, что принц — проклятие Мерсайля и что, чтобы спасти нас, его нужно остановить.       — Но теперь он мертв, — говорю я. — И ничего не изменилось.       Констанция вздыхает и перекидывает волосы, которые теперь полностью распущены, через плечо.       — Ты не можешь вернуться домой. Я не думаю, что стоит возвращаться в жилище моей семьи, но я не уверена, куда мы отправимся дальше.       Она встает и подходит к маленькому камину, подбрасывая хворост в огонь, пока тот снова не разгорается ярко и жарко. Ее тело, освещенное пламенем, похоже на видение. Она высокая и сильная. Констанция закатала рукава; широкий неровный шрам пересекает мышцы ее предплечья. Они изгибаются, когда она разжигает огонь. Я представляю, каково эти рукам было бы обнимать меня, и мне интересно, понимает ли она, насколько я ею очарована.       — Могу я тебя кое о чем спросить? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься.       — Конечно. — Она смотрит на огонь, и я вижу ее лицо только в профиль; когда она улыбается, ее щека приподнимается. Она заметила, что я наблюдаю за ней.       — Ты веришь в проклятия?       — Я не знаю. И вообще, что это значит? Кто мог такое натворить?       — Кто-то могущественный, — говорю я, когда эта мысль захватывает меня. — Может быть, кто-то, кто смог бы превратить тыкву в карету, кто-то, кто смог бы заколдовать пару хрустальных туфелек.       — Фея-крестная? — Констанция растягивает каждый слог. — Ты хочешь сказать, что она могла знать больше о проклятии, о котором Золушка предупреждала Габриэль? — Она смотрит с сомнением.       — Может быть, — говорю я. — Сама подумай. Вся эта история с феей-крестной, вероятно, была просто очередной ложью. Что же это за женщина, способная превращать предметы и заставлять платье возникнуть из воздуха?       Констанция безучастно смотрит в огонь.       — Ведьма.       По моему телу пробегает холодок, и я встаю.       — Ведьма?       В Мерсайле вера в магию была естественной, с самого рождения. В истории Золушки рассказывается про чудесные способности феи-крестной. Но я не знаю никого, кто когда-либо по-настоящему видел магию. Я думаю о Лив и ее призе на праздновании двухсотлетия — точной копии волшебной палочки. Она безоговорочно верила, как и большинство людей, даже в самые невероятные части этой истории. Колдовство — это нечто иное. Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь предполагал, что фея-крестная могла быть ведьмой.       — Ты знаешь, что с ней случилось? — спрашиваю я.       Констанция пожимает плечами.       — Когда Золушка умерла, крестная исчезла. Ходили слухи, что она ушла в сердце Белого леса доживать свои дни.       План Люка по нашему побегу включал в себя попытку уйти в чащу Белого леса. Я думаю о его лице, когда охранники уводили его. Мое сердце снова разрывается на части.       — Я хочу попытаться найти кого-нибудь, кто ее знал, — говорю я. — Она была там, и после всего, что произошло, особенно если все было так, как ты говоришь, должны остаться какие-то записи. Может, у нее были знакомые где-то здесь?       — Мы говорим о женщине, которая жила почти двести лет назад, — отвечает Констанция. — Любой, кто знал ее, уже мертв.       — Все это время ты хранила историю своей семьи. Возможно, что-то подобное произошло и с ней. Я думаю, нам нужно отправиться туда, где, как было известно, она оставалась в последнее время.       — В Белый лес? Ты хочешь поискать ответы там? — спрашивает Констанция, и ее голос срывается.       — Мы должны попытаться. Или, полагаю, я должна попытаться. Тебе не обязательно идти со мной, но я бы хотела твоей компании. Если есть другие семьи, как твоя, люди, сохранившие настоящую историю, возможно, мы сможем найти их, и они помогут нам понять, что это за проклятие.       — Тебе нужна моя компания? — спрашивает Констанция.       Я киваю.       — Я не могу сказать «нет», — тихо произносит она. — Не думаю, что у нас получится, но кому бы не захотелось остаться с тобой наедине в жутком лесу? — Констанция с важным видом подходит и встает передо мной. — У меня и раньше были сторонники, но никого такого же упрямого, как ты.       — А это хорошо? — спрашиваю я.       Проходя мимо меня, она легонько толкает меня в плечо и говорит тихо, очень близко к моему уху:       — Думаю, мы это выясним.       Волна тепла разливается по мне. Я представляю лицо Эрин и снова чувствую себя виноватой. Я отступаю от Констанции, стыдясь своего поведения. Констанция заламывает руки и качает головой, как будто сделала что-то не так.       — Мы отправляемся завтра, — говорит она.       Я киваю:       — Если она жила в самом сердце Белого леса, я бы попробовала направиться в центр и посмотреть, что мы там найдем.       — Значит, у нас нет определенного плана? Никакой карты. Ничего.       — Неправда, — говорю я. — Я знаю общее направление, и мой план состоит в том, чтобы добраться до центра Белого леса живой, с тобой на моей стороне.       — И все это ради того, чтобы свергнуть короля и поставить все его королевство на колени? — спрашивает Констанция.       — Более или менее, — отвечаю я, смеясь.       Она улыбается так широко, что я вижу скол на ее нижнем переднем зубе, а в уголках ее глаз появляются морщинки. Я хочу провести остаток ночи, разговаривая с ней, выясняя о ней каждую мелочь.       — Что ж, в таком случае нам нужно немного отдохнуть.       Она снимает брюки, а я вожусь с одеялами, чтобы не пялиться на нее. Констанция устраивается на груде покрывал рядом с камином, и я слышу, как ее дыхание становится медленным и ровным, а я пытаюсь успокоиться. Пока я лежу без сна, печальная луна проливает на меня неземной свет через окно гостиной. Лив никогда больше не увидит ничего столь совершенного и прекрасного.       Я пытаюсь уснуть. Тело ноет, а разум устал, но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Лив, лежащую в той канаве. Некоторое время я смогу обойтись без сна.

***

      Я с тревогой присаживаюсь на краешек стула и смотрю, как Констанция спит. Я хочу поторопиться, но у меня не хватает духу разбудить ее. Она шевелится и переворачивается на другой бок, глаза по-прежнему зажмурены, губы приоткрыты, спутанные тугие локоны разметались под головой, как рыжая подушка. Ее глаза распахиваются.       — Доброе утро, — говорю я.       — Доброе утро. — Она трет глаза, садясь. Голые ноги торчат из-под одеяла. Она окидывает меня беглым взглядом. — Ты совсем не спала, да?       Я отрицательно качаю головой.       — Мне не терпится отправиться в путь.       Она встает и потягивается.       — Нам нужно сходить в город за припасами. — Констанция окидывает меня взглядом с головы до ног. На мне все еще брюки и туника, которые она подарила мне в гробнице Золушки. Она улыбается. Легкая дрожь возбуждения пробегает по моему телу. — Ты уже одета. Мне нужна всего минута.       Констанция роется в большом джутовом мешке, стоящем в углу, достает скомканную одежду и бросает ее на стул. Она возвращается к своей сумке и достает пару ботинок, чтобы добавить их к жилету и тунике.       — Откуда у тебя все это? — спрашиваю я.       — Ты же знаешь, какими могут быть люди. Они идут купаться, хотят немного покрасоваться, поэтому раздеваются и ныряют. Они почти никогда не кладут одежду в безопасное место, и я не раз натыкалась на пару замечательных брюк.       Я поднимаю бровь и смеюсь. Судя по ее запасам, где-то в лесу по меньшей мере шесть или семь голых людей. Она выбирает пару коричневых брюк, очень похожих на мои, за исключением того, что ее штаны держатся с помощью пары кожаных подтяжек.       — Ну, и что ты об этом думаешь? — спрашивает она.       Я не могу удержаться от улыбки.       — Ты прекрасно выглядишь.       Она сразу же хмурится, и я начинаю беспокоиться, что обидела ее.       — Нет, просто… я имела в виду, что ты хорошо выглядишь. Ты выглядишь просто замечательно.       — Не совсем то, к чему я стремилась. Две женщины, путешествующие в одиночку, привлекли бы слишком много внимания, — говорит она, надевая блестящие черные сапоги для верховой езды. Она бросает мне пальто на шерстяной подкладке. — Эта одежда — наш лучший способ выбраться из города незамеченными.       Я опускаю взгляд на свою грудь.       — Я не смогу никого обмануть, одевшись подобным образом.       Она не пытается скрыть легкую улыбку, которая появляется на ее губах.       — Просто держи рубашку свободной спереди и не заправляй ее.       Мои щеки вспыхивают.       — Мы заплетем твои волосы в косу, и если ты будешь в шляпе и с опущенной головой, все будет в порядке.       Констанция подталкивает меня к креслу перед камином. Она стоит у меня за спиной и проводит пальцами по волосам, разделяя их на прямой пробор и заплетая свободные пряди так, чтобы они плотно прилегали к голове. Мама иногда заплетала мне волосы таким образом, когда я была маленькой, украшая кончики маленькими стеклянными бусинками, напевая себе под нос песенки во время работы и слишком сильно дергая меня за волосы, когда я засыпала или пыталась увернуться. Воспоминание причиняет боль.       Констанция повторяет плетение от уха до уха, собирая мои косы в тугой пучок на затылке. Когда она заканчивает, ее пальцы скользят по чувствительной коже сзади, и по моей спине пробегает дрожь.       Завершающий штрих — шерстяная шапочка довольно большого размера, плотно облегающая голову. Констанция достает из сумочки маленькое зеркальце и протягивает мне, любуясь своей работой. Я понимаю, почему она так уверена в своей маскировке. Любой, кто встретит меня на улице, может подумать, что я просто еще один молодой парень.       — Возможно, мне понадобится твоя помощь, чтобы привести в порядок волосы, — говорит она. Констанция садится и разделяет их. — Придержи остальные, пока я заплету эту прядь.       Я встаю и убираю ее волосы, которые почти на фут длиннее моих, за плечо. Они мягкие и густые, пахнут розовой водой, и я позволяю рукам задержаться на спутанных локонах. Меня тянет к ней, и я продолжаю ждать, когда она скажет мне то же, что сказала Эрин, — что я жажду чего-то невозможного, — но она этого не делает, и у меня кружится голова от волнения, и меня раздирает чувство вины.       Когда она заканчивает заплетать волосы в косу, у нее не получается заправить концы под шапочку, поэтому мы останавливаемся на том, чтобы спрятать их ей за ворот рубашки. Затем она обматывает вокруг шеи толстый шарф.       — Посмотри на нас. — Она делает полный оборот. — Мне нравится этот наряд больше, чем любое платье. — Она засовывает руку в карман и улыбается.       — Мне нравятся платья, — говорю я. — Но мне бы тоже хотелось иногда так одеваться.       Констанция улыбается, и я не могу не отметить, как потрясающе она выглядит. Я отрицательно качаю головой. Мне нужно взять себя в руки.       — Мы отправимся на рынок, — говорит Констанция. — У меня есть небольшая телега. Лошадь должна справиться.       Я следую за ней вокруг дома, где привязана ее лошадь. Когда она загружает свои пожитки в телегу, я замечаю, что дом построен в виде квадрата, середина которого выходит во внутренний двор. Огромное дерево, каких я никогда не видела, стоит в центре, его ветви покоятся на крыше дома. Его массивный ствол такой же широкий, как и у тех, что растут вдоль подъездной дорожки, но у этого дерева другой цвет. Вместо блеклых коричневых оттенков, это — серебристо-серое с желтовато-золотыми вкраплениями понизу ветвей. Мох свисает с него, как занавес. Доносится чириканье воробьев, поселившихся под его широкими ветвями.       — Вот где похоронена мать Золушки, — говорит Констанция, указывая на дерево. — В этой истории у нее даже нет имени.       Словно по приказу, налетает порыв ветра, сдувая мох, и открывается вид на небольшое мраморное надгробие у подножия дерева. Констанция подходит к дому и срывает охапку диких лилий. Она собирает их в букет, а я следую за ней к надгробию, на котором написано: «Александра Хохадель, любимая мать, жена и подруга».       — Жаль, что я не знаю о ней больше, — говорит Констанция, кладя букет на землю.       — Как ты думаешь, почему ее не упомянули в истории? — спрашиваю я.       — Потому что она была решительной? Умной? Готовой умереть за свою семью? Выбирай сама. Любая из этих причин достаточно веская, чтобы оправдать то, что ее вычеркнули из истории. — Констанция стоит и смотрит на дерево. — Красиво, да?       — Да, — говорю я.       — По всей видимости, это дерево появилось в тот вечер, когда Золушка сбежала на бал.       Меня захватывает мысль о том, что дерево наблюдает, слушает, как живое, дышащее существо.       — Странно, — говорю я.       — И правда странно, — отвечает Констанция.       Сильный порыв ветра заставляет меня запахнуть пальто до шеи. Мои пальцы касаются ожерелья, которое подарил мне отец, и его грустные слова звучат у меня в голове. Я снимаю его и кладу на надгробие. Если почтить память матери Золушки считается неповиновением, я с радостью это сделаю.