17.
19 июня 2026 г., 16:13
Мы въезжаем в город и петляем по улицам, опустив головы. Люди заняты своими обычными делами, как будто всего день назад у них не забрали дочерей, как будто Лив не погибла. Неприятно возвращаться сюда.
На рынке, как обычно, шумно и многолюдно. Крики, доносящиеся от места, где на аукцион выставляют скот, смешиваются с обыденной болтовней покупателей, и это раздражает меня. Даже несмотря на то, что вокруг толпятся люди и почти никто из них не смотрит в мою сторону, я боюсь, что маскировка будет недостаточно хороша. Что кто-нибудь может меня узнать. Констанция загоняет телегу в переулок между двумя лавками и вылезает из нее.
— Нам понадобится мешок риса и корнеплоды, которые сохранятся на несколько дней или дольше. — Она кладет мне в ладонь горсть серебряных монет и протягивает руку, чтобы поправить мою шляпу, проводя пальцами по моему уху и шее. Восторг волной захлестывает меня. — Встретимся у телеги через полчаса. Не останавливайся. Ни с кем не разговаривай, если получится этого избежать. Постарайся не выделяться из толпы. — Констанция сжимает мое плечо и убегает.
Рынок разбит на городской площади, откуда убрали остатки празднования двухсотлетия города. Большие лавки расположены по внешнему краю, а ларьки поменьше и палатки — внутри. В воздухе витает запах навоза, а поскольку утро теплее, чем обычно, он особенно заметен.
Торговцы кричат, рекламируя свои товары, и никто из них не обращает внимания на то, что их окружает. Я наблюдаю, как маленький мальчик кладет в карман серебряную ложку со стола, пока владелец лавки торгуется с покупателем. Моя первая мысль — предупредить продавца, но когда он делает замечание по поводу длины юбки молодой девушки, заявляя, что ее ноги слишком соблазнительны, чтобы перед ними устоять, я замираю на месте. Он заслуживает того, чтобы его обокрали.
Пробираясь сквозь толпу, я улавливаю обрывки разговоров.
— …отправилась туда в платье своей матери. Они нашли ее в канаве. Покончила с собой, вот что она сделала. — Говорящий мужчина смеется так искренне, что его щеки краснеют, а на лбу выступает тонкая струйка пота. Я отвожу взгляд. Знакомый гнев подкрадывается ко мне и заливает краской лицо.
— …они были прекрасны, лучшая партия за последние несколько лет. Я слышал, что один барон из Кионы взял двух невест.
— А это разрешено? Двух сразу? — Я слышу, что это спрашивает какая-то женщина. Замедляя шаг, я снова поднимаю глаза. Ее муж бросает на нее пронзительный взгляд и поворачивается к ней спиной.
— Я бы взял двух, если бы подумал об этом в прошлом, но теперь мне приходится иметь дело только с тобой. — Ее муж и его друзья смеются, а женщина улыбается одной из насквозь фальшивых улыбок — одними губами, не глазами. Я знаю эту улыбку, маленькая частичка меня умирает каждый раз, когда мне приходится ею пользоваться.
Я резко поворачиваюсь, чтобы уйти от них. Констанция права. Даже если мы сможем найти способ положить конец правлению Манфорда, мужчины не начнут внезапно держать руки при себе и не отдадут женщинам те же права, что и у них. Нам придется бороться, и я не могу не задаваться вопросом, какова будет цена.
Проталкиваюсь вперед и нахожу лавку, торгующую зерном. Мешки и бочки со всем — от ржи и гречневой крупы до муки грубого помола и риса — сложены друг на друга. Маленький мальчик отгоняет мышей от мешков, а пожилой мужчина сидит за деревянным столом в передней части прилавка. Он не поднимает головы, когда я подхожу.
— Извините, — говорю я, прежде чем резко остановиться. Голос наверняка выдаст меня. Я притворяюсь, что кашляю, прикрывая рот рукой, чтобы приглушить его. — Мне нужен мешок риса.
— Пять или десять фунтов? — спрашивает мужчина, поднимая взгляд.
— Десять, — отвечаю я. Нам понадобится столько, сколько мы сможем унести. Я продолжаю изображать кашель.
— С тобой все в порядке? — спрашивает он.
Я мысленно пинаю себя. Я пытаюсь избежать подозрений, но мне удалось только разозлить его. Прочищаю горло.
— Да, я в порядке.
Мужчина встает и перегибается через стол. Я делаю шаг назад.
— Твой голос такой певучий. Ты всегда так говоришь?
А теперь он просто любопытствует. Мальчик протягивает мне мешок с рисом, а я бросаю на стол четыре монеты. Беру мешок за матерчатые ручки, быстро киваю мужчине и спешу прочь. Я оглядываюсь и вижу, как он чешет макушку и вытягивает шею в мою сторону. Он понимает: что-то здесь не так.
Я кладу мешок на дно телеги и прислоняюсь к стене, с тревогой ожидая возвращения Констанции. Если этот человек и следовал за мной, я никак не могу разглядеть его среди множества лиц. Толпа то прибывает, то исчезает; женщины несут детей, мужчины болтают с друзьями. Моя мать может ходить где-то здесь. Я оглядываю народ, и среди них появляется знакомое лицо.
Эрин.
Я даже не предполагала, что она может быть тут.
Я ловлю себя на том, что хочу окликнуть ее — привычка, которой я больше не могу себе позволить. Я смотрю на нее сквозь паутину незнакомых лиц, и она поворачивается ко мне, словно отвечая на мой безмолвный зов. Когда она встречается со мной взглядом, то кажется смущенной, а я в ужасе.
Левый глаз Эрин опух, нижняя губа оттопырена, а на правой стороне шеи у нее фиолетовый синяк. Я делаю шаг вперед, пытаясь разглядеть получше. Замешательство сменяется узнаванием, и она улыбается мне. Даже в маскировке она понимает, что это я. Она что-то шепчет мужчине, который стоит рядом с ней, и быстро пробирается сквозь толпу ко мне, становясь у угла стены. Она натягивает капюшон плаща на шею и смотрит вниз, когда говорит.
— Я думала, ты погибла, — шепчет она. — Я так волновалась. Не могу передать, как я рада тебя видеть.
— Эрин, что случилось с твоим лицом?
— Я теперь помолвлена, София. Разве это не чудесно? — Она с трудом сдерживает слезы.
— Тебя выбрали? — спрашиваю я. Конечно, выбрали. Она — это все, чего я когда-либо хотела. То, что кто-то еще ее пожелал, меня не удивляет. Я просто не хочу верить, что этот кто-то, кто выбрал ее, причинит ей боль.
— Да, в числе первых. Мой отец в восторге.
Как вообще ее отец может быть счастлив? Видел ли он ее лицо?
— Что он с тобой сделал? — спрашиваю я.
— Не беспокойся обо мне, — говорит она, роясь в своей сумочке.
— Ты помолвлена чуть больше суток, а твое лицо уже…
— Ш-ш-ш! — Эрин прислоняется спиной к углу стены, ее плечо почти касается моего. — Уходи отсюда. — Она смотрит на меня, и мое сердце разрывается на части. — София, ты прекрасно выглядишь даже в этой одежде. — Она пытается сменить тему разговора.
Слезы жгут мне глаза.
— Пойдем со мной. Мы уезжаем. Ты можешь отправиться с нами.
— Не могу. Отец отрекся бы от меня. — Она замолкает. — Ты слышала о Лив?
Я киваю.
— Ей гораздо больше повезло, чем тебе или мне… или, может быть, только мне… — Эрин заставляет себя улыбнуться сквозь льющиеся слезы. Она закрывает лицо ладонями, и я протягиваю руку, чтобы коснуться ее плеча. — Я бы хотела, чтобы все было по-другому, но я знаю, что этого не может быть. Он заплатил за меня высокую цену.
— Что? Кто?
— Мой жених. Он заплатил полугодовое жалованье, чтобы быть уверенным, что сможет претендовать на меня.
— Эрин, я… — Я не могу говорить.
— Если я не останусь с ним, уверена, он пожалуется королю, и моя семья понесет ответственность. Я не могу на это пойти.
— Ты знаешь, что случилось с Люком? — спрашиваю я. — Куда они могли его увезти?
— Наверное, в камеру смертников, — говорит Эрин, глядя в сторону. Я ощетиниваюсь, и ее лицо слегка смягчается. — Мне жаль.
Тихие слезы текут по моему лицу, и затем, совершенно внезапно, эта печаль превращается в раскаленную добела ярость где-то внизу моего живота. Я подхожу к ней и беру ее за руку; она вырывается из моей хватки и пятится. Мне все равно, если ее семья разорится. Меня не волнует, что ее жених будет жаловаться. Я высматриваю его в толпе и думаю, смогу ли я переехать его телегой и скрыться до того, как кто-нибудь сообщит дворцовой страже.
Эрин качает головой.
— Это место уничтожит тебя, если ты останешься. Если ты можешь сбежать, ты должна это сделать. Пожалуйста, София, пожалуйста, уходи.
Она исчезает в толпе и через мгновение появляется рядом с женихом. Он обнимает ее за талию, и в этот момент я понимаю, что тоже его знаю. Это Эдуард. И мужчины, отворачивающие лица от Эрин, как будто они не могут на нее смотреть, — это Моррис и его друг. Меня тошнит.
Рядом со мной появляется Констанция. Она раздобыла короткий кинжал и несколько других предметов в маленьком кожаном мешочке. Она высыпает все это на ладонь и радостно распихивает по карманам. Констанция следит за моим взглядом, направленным на Эрин.
— Ты ее знаешь? — спрашивает она.
Я быстро вытираю лицо. Я киваю, и Констанция кладет руку мне на плечо, внимательно изучая меня.
— Ты злишься. Я понимаю, но мы не можем устраивать здесь сцену. Нас арестуют на месте.
— Он сделал это с ней. — Я указываю на Эдуарда, который теперь жадно утыкается носом в шею Эрин. Я хочу разбить его хищную, высокомерную физиономию.
Внезапно рев труб прорезает гул голосов. Констанция прижимает меня к стене, когда на рынок входит шеренга королевских гвардейцев, расталкивая людей и переворачивая столы, чтобы освободить место для процессии. Позади фаланги гвардейцев на белоснежном коне въезжает король Манфорд. Он сидит верхом, высоко подняв подбородок. Все кланяются. Констанция дергает меня вниз, и снова раздается рев труб. Он здесь из-за меня? Нет, не может быть. Я оглядываюсь на телегу. Мы могли бы сбежать, но Констанция крепко держит меня за руку и качает головой.
— Если мы побежим, то умрем, — шепчет она. — Не двигайся. Ни звука.
Я не поднимаю головы, когда король спешивается и выходит перед толпой.
— Я так разочарован, — говорит он. — Бал — это священная традиция. Но, как я уверен, вы уже слышали, что ночное празднество прошло не совсем по так, как должно было.
Мое сердце бешено колотится в груди.
— Неповиновение влечет за собой последствия. Я думал, вы все об этом прекрасно осведомлены. — Он кладет ладонь на рукоять меча и пристально смотрит на толпу. — Похоже, вам нужно это напомнить.
