Эйфория

Хуа Чэн сжимал в руках безжизненное тело Се Ляня, вжимался лицом в его спутанные волосы, вдыхал запах крови и пота и смерти, и не понимал, что делать. Мир вокруг него рухнул, рассыпался на миллиард осколков, которые больше нельзя было собрать. Сердце Се Ляня не билось. Под ладонью, которую Хуа Чэн прижимал к груди, было тихо — страшной, абсолютной тишиной, которой не должно быть в живом человеке. Что делать дальше? Как жить дальше, если самого дорогого человека больше нет? Он не знал. Он никогда не знал. В его жизни были деньги, власть, успех, но ничто из этого не могло вернуть сердце Се Ляня к жизни. Кто-то силой оторвал его от Се Ляня — сильные руки, чужие, в синих перчатках. Хуа Чэн сопротивлялся, рычал, пытался оттолкнуть их, но их было много — трое, четверо, пятеро. Медики. Они приехали вместе с полицией, ждали снаружи, и теперь действовали быстро, чётко, как отлаженный механизм. — Отойдите! — крикнул кто-то. — Дайте нам работать! Се Ляня положили на холодный бетонный пол. Голова его мотнулась, руки безвольно упали вдоль тела — и это движение было таким неправильным, таким неестественным для живого человека, что Хуа Чэн закричал. Он не слышал своего крика — только видел, как открывается рот, как напрягаются мышцы шеи, как перед глазами всё плывёт красным. Всё происходило как в замедленной съёмке. Звуки доносились словно сквозь толщу воды — приглушённые, далёкие, почти нереальные. Медики суетились вокруг тела, что-то подключали, что-то втыкали, кричали друг другу непонятные термины. Кто-то сжал грудную клетку Се Ляня — раз, два, три, четыре — ритмично, механически, как насос, качающий воду из тонущего корабля. — Разряд! — крикнул врач. Тело Се Ляня подскочило на полу — как марионетка, у которой дёрнули за нитки. И замерло. Монитор издал протяжный, леденящий душу звук — один сплошной, непрерывный писк, означавший, что сердце не бьётся. — Ещё разряд! Снова. Тело подскочило. Снова замерло. Писк не менялся. Хуа Чэн смотрел на это и не верил своим глазам. Он стоял на коленях в луже грязной воды, не чувствуя, как холод проникает сквозь ткань брюк, как осколки стекла впиваются в кожу. Он смотрел на Се Ляня — на его бледное, почти прозрачное лицо, на закрытые глаза, на синие губы — и думал: «Это конец. Конец его жизни. Конец моей. Всё, что было — любовь, надежда, будущее — всё это кончилось здесь, на этом грязном заводе, на этом холодном полу». — Последний разряд! — голос врача был хриплым от напряжения. — Со всей мощностью! Разряд. Тело Се Ляня выгнулось дугой — сильнее, чем в прошлые разы, — и упало обратно. Тишина. Секунда. Другая. Третья. Хуа Чэн зажмурился. Он не хотел видеть лицо врача, когда тот произнесёт слова, которые раздавят его окончательно. А потом — сквозь ватную тишину, сквозь замедленную реальность, сквозь пелену отчаяния — он услышал. Писк. Прерывистый, неровный, слабый — но живой. Бип... бип... бип... — сердце Се Ляня забилось снова. — Завёлся! — закричал врач, и в голосе его слышались слёзы. — Завёлся, родной! Быстро в реанимацию! Хуа Чэн открыл глаза. Медики уже подхватили носилки, Се Ляня переносили на каталку, подключали капельницы, накладывали повязки. Его лицо всё ещё было бледным, почти мёртвым, но губы чуть шевелились, и грудь поднималась и опускалась — слабо, едва заметно, но дышала. Он дышал. Он жил. — Се Лянь... — прошептал Хуа Чэн, и голос его сорвался, разбился на тысячи осколков, которые сложились в одно единственное слово. — Се Лянь. Кто-то помог ему подняться — Хуа Чэн не понял, кто: рука, поддержка, твёрдое плечо. Хэ Сюань. Он появился рядом — откуда? когда? Хуа Чэн не знал. Но Хэ Сюань был здесь, и его голос звучал ровно, спокойно, как якорь в штормовом море: — Сердце бьётся. Его везут в реанимацию. Ты должен быть сильным. Хуа Чэн кивнул, хотя не понимал, о чём тот говорит. Он должен быть сильным? Он был на пределе. Он был сломлен. Но ноги сами понесли его следом за каталкой — мимо разбитых окон, мимо полицейских, которые оцепляли территорию, мимо машин скорой помощи, мигающих сине-красными огнями. — Я поеду с ним! — крикнул он, когда каталку загружали в скорую. — Не положено, — ответил фельдшер, молодой парень с усталыми глазами. — Он мой жених! — выпалил Хуа Чэн. Слово вырвалось само собой — он никогда не произносил его раньше, не думал о нём, не примерял на себя. Но сейчас оно было правдой. Самой большой правдой в его жизни. Фельдшер посмотрел на него секунду. Потом кивнул. — Залезайте. Внутри скорой было тесно — оборудование, медики, и он, Хуа Чэн, сидящий на откидном сиденье и сжимающий руку Се Ляня. Рука была холодной — почти ледяной, — но живой. Пальцы не сжимали его ладонь в ответ, но пульс — слабый, нитевидный — бился под кожей, как маленькая птица, которая борется за жизнь. — Всё будет хорошо, — шептал Хуа Чэн, не зная, кому говорит эти слова — Се Ляню или себе. — Ты слышишь? Всё будет хорошо. Ты сильный. Ты справишься. Ты справишься, любовь моя. Скорая ехала быстро — сирена выла, фары мигали, машины на дороге расступались, пропуская их. Водитель, который молчал всю дорогу, был профессионалом — он вёл машину так, что внутри почти не трясло, несмотря на бешеную скорость. Фельдшер делал уколы, смотрел на монитор, сверял показатели. Хуа Чэн не сводил глаз с лица Се Ляня — с каждой секундой оно казалось ему всё бледнее, всё прозрачнее, как будто жизнь утекала из него вместе с кровью, которая пропитала бинты. — Не смей умирать, — прошептал он. — Ты слышишь меня, Се Лянь? Не смей. Я не переживу этого. Больница встретила их ярким светом операционной и запахом антисептиков. Каталку выкатили из машины, и двери реанимации закрылись за ней с глухим, неумолимым щелчком. Хуа Чэн остался в коридоре — один, потерянный, сжимая в руках пустоту, потому что рука Се Ляня больше не была в его руке. И тут он увидел их. Ши Цинсюань сидел на пластиковой скамейке у стены, вжавшись в неё, как в спасательный круг. Лицо его было мокрым от слёз, глаза — красными, опухшими. Хэ Сюань стоял рядом, положив руку ему на плечо, и что-то тихо говорил. Когда каталку провезли мимо них, Ши Цинсюань подскочил, сделал шаг вперёд — и замер. Прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать, но слёзы всё равно потекли — крупные, частые, как весенний дождь. — Лянь... — прошептал он. — Лянечка... Хэ Сюань обнял его, прижал к себе, закрывая от страшного зрелища — капельницы, бинты, бледное лицо, закрытые глаза. Цинсюань уткнулся ему в грудь и зарыдал — беззвучно, содрогаясь всем телом. Хуа Чэн подошёл к ним. Не сказал ни слова. Просто сел на скамейку рядом — и застыл. Реанимационные двери были закрыты. За ними сейчас боролись за жизнь Се Ляня — врачи, медсёстры, аппараты, капельницы, швы, уколы, переливания крови. Время тянулось мучительно долго — каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Коридор больницы был пустым и тихим — только тикали часы на стене, только изредка проходила медсестра, бросая на них сочувственный взгляд. Прошёл час. Два. Ши Цинсюань перестал плакать — слёзы кончились, осталась только сухая, выматывающая икота. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на закрытые двери немигающим взглядом. Хэ Сюань принёс кофе — никто не пил. Хуа Чэн не отрывал глаз от таблички «Реанимация. Посторонним вход воспрещён». Ему казалось, что надпись издевается над ним. Третий час подходил к концу, когда двери открылись. Из реанимации вышел врач — мужчина средних лет, с усталым лицом и седыми усами, в мятом хирургическом халате. Он оглядел коридор, увидел трёх мужчин, застывших в ожидании, и направился к ним. Шаги его были тяжёлыми — не от усталости, а от той особенной походки человека, который только что вернул кого-то с того света и теперь должен сообщить об этом близким. — Вы жених Се Ляня? — спросил он, обращаясь к Хуа Чэну. — Да, — ответил тот, и голос его прозвучал хрипло, будто он не пил несколько дней, хотя так оно и было. Врач пошевелил усами, собираясь с мыслями. Говорил он медленно, тщательно подбирая слова, потому что знал: каждое его слово может спасти или убить. — Он молодец. Он жив, — начал врач, и Хуа Чэн выдохнул — так глубоко, что закружилась голова. — У него обширные гематомы, ссадины, порезы. Ничего критичного — всё заживёт. Но... — врач замолчал на пару секунд, и в этой паузе повисла смертельная тишина. — Его порвали. Буквально. Я не знаю, что в него пихали, простите за прямоту, но внутренние разрывы были серьёзными. Мы всё зашили, всё обработали. С этим всё будет в порядке. Хуа Чэн почувствовал, как земля уходит из-под ног, и схватился за стену, чтобы не упасть. Ши Цинсюань тихо застонал, закрыв лицо руками. Хэ Сюань обнял его крепче. — Но есть ещё кое-что, — продолжил врач, заметив реакцию Хуа Чэна, и быстро добавил, чтобы успокоить: — Не переживайте, это не так страшно. Он в коме. — В коме? — переспросил Хуа Чэн, и голос его сорвался на шёпот. — Да. Но не стоит пока переживать, — врач говорил мягко, успокаивающе. — В его состоянии это даже лучше, поверьте. В коме организм быстрее восстанавливается, все процессы заживления идут активнее. Он будет в реанимации несколько дней — сколько именно, пока не могу сказать. Посещения запрещены — стерильность, вы понимаете. Но с ним всё будет в порядке. Я не должен вам этого говорить — врачи редко дают гарантии, — но я гарантирую. С ним будет всё хорошо. Он помолчал, посмотрел на Хуа Чэна — на его лицо, на руки, перепачканные кровью, на глаза, которые давно не спали. — Идите домой. Поспите. Отдохните. Ему нужен будет сильный и здоровый жених, когда он очнётся. Врач кивнул, развернулся и ушёл — обратно в реанимацию, к дежурству, к другим больным. Двери закрылись за ним с тем же глухим щелчком. Хуа Чэн стоял, прислонившись к стене, и не мог пошевелиться. Кома. Се Лянь в коме. Но жив. Жив. Сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг работает — даже если сейчас он отключён, даже если он не слышит, не чувствует, не отвечает. Он жив. И это было главным. Ши Цинсюань медленно поднялся со скамейки, подошёл к Хуа Чэну и обнял его. Неловко, по-дружески, прижимаясь щекой к плечу. Потом отстранился, заглянул в глаза — заплаканные, красные, но в них уже теплилась слабая надежда. — Он выкарабкается, — сказал Цинсюань. — Ты же знаешь его. Он упрямый как чёрт. Хэ Сюань подошёл с другой стороны. Поколебался секунду — Хэ Сюань не был человеком объятий, его личное пространство было священным. Но сейчас он сделал шаг вперёд и обнял Хуа Чэна — крепко, по-мужски, хлопнув по спине ладонью. — Отвезу тебя домой, — сказал он. — Завтра вернёшься. Хуа Чэн хотел возразить — он не мог уйти, не мог оставить Се Ляня здесь одного, в этом холодном, стерильном месте, среди чужих людей и жужжащих аппаратов. Но Хэ Сюань сжал его плечо чуть крепче, и Хуа Чэн понял — спорить бесполезно. Он бросил последний взгляд на закрытые двери реанимации — белую табличку с чёрными буквами, холодный свет над ней, тишину. И вышел из больницы в ночь, которая уже начала светлеть на востоке. Впервые за восемнадцать дней он позволил себе надеяться, что утро наступит. Что Се Лянь увидит это утро. Что они увидят его вместе.