Гуляет сам по себе

      — Пошёл прочь, — практически прошипел Шэнь Цинцю коту, занявшему его любимое кресло.       — Мяу! — звонко отозвалось чудовище и ещё плотнее свернулось в серый полосатый клубок.       Этот разговор повторялся у них уже третий раз за утро, и Шэнь Цинцю был близок к мысли, что трактаты о западных тварях он может почитать и в постели, лишь бы не проигрывать наглому кошаку так легко.       Просто стащить Ба’ина — о, теперь он знал имя этой твари, как знал и то, как счастлива была малышка Нин Инъин, когда он, неприступный учитель, сквозь зубы разрешил его оставить — с облюбованного места было невозможно: тот меньше чем за мгновение возвращался обратно, укладываясь так, словно его и не трогали. Укладывался и зыркал ярко-зелёными глазами так оскорблённо, как будто его только что обесчестили при всей деревне.       Шэнь Цинцю никогда не считал себя ни растлителем, ни добродетельным человеком, поэтому тут же согнал кота ещё раз. И ещё раз. Чтобы дважды пронаблюдать, как материализуется серое чудище на прежнем месте. Ему захотелось ещё раз проверить кошака на одержимость, но ни защита пика, ни два сложных талисмана ничего не выявили, и искать загадку следовало в другом месте.       Как там говорили варвары? Если гора не идёт к Магомеду…       Шэнь Цинцю ещё раз согнал кота, усаживаясь в своё законное кресло, однако под боком тут же раздался громогласный кошачий крик, а в бедро ему впились острые когти — садясь, он придавил Ба’иновы лапы.       — Это моё кресло! Пшёл вон.       — Мяу-у!       Шэнь Цинцю несильно хлопнул кошака между прижатых ушей и выдернул его из-под себя. Ба’ин зашипел, а потом с ворчанием убрался куда-то в другие комнаты — топтать подушки или яростно трепать кисти на мечах или веерах, лишь бы не строить из себя примерного домашнего любимца.       Два сапога пара с человеком, с которым ему пришлось делить дом.       Оставить кота в ученическом общежитии нельзя было из соображений здравого смысла: умилённые дети затрепали бы его до полусмерти, и он либо сбежал, либо сам пришёл в бамбуковую хижину. Но врага лучше было знать в лицо, поэтому стратег Цанцюн и оставил его у себя.       Оставил и пожалел об этом тут же, когда на первое утро по пробуждении увидел не потолок, а мохнатую серую спину. Гуев кошак устроился прямо на его лице! Так Ба’ин получил по ушам в первый раз. А потом Нин Инъин принесла им завтрак, выделив чудовищу фарфоровую тарелку с ручной росписью духовной краской, и Шэнь Цинцю почувствовал, что у него начинает дёргаться глаз. Кошак посмотрел на него особенно ехидно и тут же получил в морду талисман изгнания духов.       Талисман рассыпался в воздухе, так ничего и не найдя, а на мохнатой морде явно проступило выражение, близкое к издевательскому сарказму.       А потом с Пика Зверей великий и непревзойдённый стратег Цанцюн самолично принёс особый мыльный корень и шёлковую ленту с нефритовой подвеской, которые долго расписывал печатями, чтобы надеть на только что вымытого Нин Инъин кота.       Украшение, бывшее и защитой, и способом следить за чудовищем на расстоянии, удивительно подошло Ба’ину, и даже бантик, упрямо торчащий за серыми ушами и изрядно раздражающий самого кота, не добавлял его полосатой фигуре легкомысленности. Даже наоборот — нефрит на шее и цвета Цицнзин словно бы добавили ему веса.       Когда за тобой стоит целый пик, любой станет значимой фигурой в игре.       Шэнь Цинцю тогда позволил себе улыбку, разделив её только с чудищем, которое почему-то потёрлось о его ладонь в несвойственном ему благодарном жесте.

***

      Чудовище, Ба’ин, который и сам, казалось, никак не мог привыкнуть к новому имени, обретался в бамбуковой хижине всё дольше и с каждым днём его наглость зацветала всё больше. Сначала кот яростным мявом обозначил, что спать по ночам он будет только на постели самого горного лорда и нигде больше. Шэнь Цинцю тогда его даже переспросил, чувствуя себя как минимум идиотом, разговаривающим с животным, а как максимум — полоумным, уверовавшим, что внутри мохнатой тушки сидит сознание большее, чем кошачье. Кошак утвердительно мявкнул и улёгся на второй половине постели, там, где сам Шэнь Цинцю обычно не ложился.       К своей чести, Ба’ин спал тихо, не устраивал ночных сцен и, в целом, был довольно незаметным соседом, тем не менее скрашивающим ночное пугающее одиночество. Кроме тех раз, когда будил своего несуразного «хозяина», когда тому снились кошмары и своим мурчанием убаюкивал почти так же, как колыбельные дев из весеннего дома.       Потом чудище стало выбирать себе дневные места для сна, о которых «хозяин» узнавал уже постфактум, когда всё уже было решено. Почему коту нравилось спать в его любимом кресле, на книжных стопках и посередине веранды, Шэнь Цинцю старался не думать, только приказал поставить рядом со своим рабочим местом и на улице пару обитых тканью скамеек, и даже бровью не повёл, когда чрезмерно болтливый Шан Цинхуа буркнул себе под нос «всё для младшего лорда Цинцзин».       Кто и когда придумал это прозвище для Ба’ина, никто не знал, но прицепилось оно к кошаку накрепко. Вероятно, всё дело было в висящем на его шее камне с ярко горящей печатью Мастера Сюя. Или в цвете его глаз. Или в ленте. Или во всём вместе.       Ци Цинци на чаепитиях без умолку болтала о младшем кошачьем лорде, который, по её мнению, был точной копией «старшего» лорда или даже обращённым в кота его младшим братом. Слушатели охотно ей поддакивали, слухи летели прочь от Цанцюн быстрее духовных соколов, а информатор стратега алел щеками, пересказывая сплетни. Кошак их просто слушал, а потом, стоило им с «его человеком» остаться наедине, одарил ехидным взглядом.       Шэнь Цинцю рухнул в кресло, любезно оставленное чудищем, и потёр виски: лишние проблемы, создаваемые котом, только стягивали вокруг него, всё ещё второго человека по всей школе, сеть интриг, и тот факт, что Сюя размягчился и завёл себе фаворита, пусть и просто питомца, мог стать для кого-то знаком для начала действий. Собственно, золотые псы из Хуаньхуа уже начали петь свои гадкие песни о том, что стратег начал стареть и сдавать позиции.       Когда Ба’ин возник на подлокотнике кресла, Шэнь Цинцю пропустил. А вот шершавый язык на своей шеке и смеющийся взгляд всё ещё самой ужасной кошачьей морды уже нет. Чудище издевалось, раздаривая свою ласку, и этим явно поддерживало своего недохозяина так, как умело. Шэнь Цинцю почесал его между ушей и снова позволил себе вымученную улыбку в чужом присутствии.       А потом кошак плюхнулся ему на колени и заворчал, устраиваясь удобнее. И это было не так уж и плохо, на самом-то деле, если не брать в расчёт то, что битва за кресло ещё не окончилась.