Гуляет сам по себе

Мимо Шэневского дома Я без шуток не хожу. То нагряну среди ночи, Чэнлуань свой покажу.

Частушка, пришедшая автору на ум во время работы.

      В тот вечер всё снова не предвещало беды. Скандальное собрание ещё не успело уйти с уст сплетников как самой Цанцюн, так и близлежащих сект, а Шэнь Цинцю изображал из себя если не оболганного лорда, бедного и несчастного, то по крайней мере самого достопочтенного господина по всей Поднебесной — и кот, отдельный герой всё плодящихся толков, усиленно ему в этом помогал. Ба‘ин присутствовал на всех занятиях, чинно восседая рядом с хозяином или прохаживаясь вдоль учеников, одним только взглядом пришпиливая тех, кто допускал ошибки в игре на цине или каллиграфии. Однажды он даже сотворил нужную защитную печать быстрее первого ученика, чем доказал, что был достоин титула питомца великого стратега.       Спектакль длился день изо дня, начинаясь с рассветом и оканчиваясь только на закате, когда закрывались двери бамбуковой хижины.       И слава небесам, никто не тревожил двух горных лордов после наступления сумерек, когда с лиц спадали все маски. Ба‘ин, стоило ему оказаться дома, тут же валился на пол, протягивая лапы, и громко жаловался на жизнь. В отличие от своего хозяина, достигшего того уровня совершенствования, когда сон и пища требовались лишь изредка, он был всё ещё вполне себе смертным зверем со своими потребностями, которые не закрывали ни золотое ядро, ни добавление в пищу укрепляющих пилюль. Кот работал на износ каждый день, отказывая себе в дневном сне, играх и регулярных перекусах, чтобы соответствовать лорду Цинцзин — а потом нещадно бранился.       Шэнь Цинцю его не винил, только аккуратно брал на руки и нёс в комнаты, где под пологом сохранения их уже дожидался ужин. Когда-то и он сам был таким, только что вступившим в права горным лордом, не знающим тогда ни реалий управления пиками, ни подноготной всех отношений с другими сектами: всё это мало входило в обязанности старшего ученика, и его шицзунь не вводил его в курс дела. Это сейчас вся подноготная политической сцены была ему близка и знакома, все механизмы работали как следует, а в те первые месяцы…       Чудище болталось в ладонях серой склизкой тканью, отказываясь напрягать хоть одну мышцу, и буквально стекало на пол рядом со своей тарелкой, той самой, с росписью духовной краской, которая окончательно закрепилась за кошаком. Только после ужина Ба‘ин немного приободрялся и приходил дремать куда-нибудь неподалёку от Шэнь Цинцю, наслаждаясь тем, что на него больше никто не смотрел.       После того злополучного собрания у них с человеком был разговор о случившемся, где будущая стратегия — пару недель изображать из себя верх благочестия, пока скандал не забудется — была поддержана ими обоими. Но кто ж тогда знал, что уже через неделю чудище начнёт на стенку лезть от нагрузки?       Сам Шэнь Цинцю пережидал очередной шторм слухов и домыслов спокойно, почти не отвлекаясь от роли, с тем только подспудным раздражением, что ученики отвлекали его от личных экспериментов и размеренной жизни стратега. Но не только дети были его главной проблемой: с ними он за годы бытия пиковым лордом научился справляться язвительным словом и презрительными взглядами — после собрания его не покидала прилипчивая мысль, которую не удавалось прогнать ни делами, ни медитацией, и которая усиливалась тем больше, чем ближе подступала ночь.       После того, как Ба‘ин вступился за него перед Ци Цинци, идея того, что в кошачьей шкурке скрывается человек, стала совсем навязчивой. И картинка, как кто-то защищает его, беглого раба Цзю, перед всеми, закрывает своими руками и спиной, жертвует репутацией и силой — вот что заставляло обычно размеренное сердце пускаться в пляс, а щёки — желать покраснеть. Словно он снова мальчишка, за которого заступился Юэ Ци. Глупый и наивный мальчишка.       Но Шэнь Цинцю им уже не был, поэтому контролировал и кровоток, и сердечный ритм, и дрожащие руки, лишь бы не выдать то, что он уже не просто неуязвимая мразь, увенчанная титулом лорда Цинцзин.       Чудище ничего не знало: его слишком занимали новые обязанности, чтобы следить ещё и за своим нерадивым хозяином.       Но даже эти мысли были бы всего лишь неприятным недоразумением, если бы не появившиеся сны. Сны, где раз из раза повторялась та же ситуация, только в другом времени: не Юэ Ци, а фигура в сером ханьфу без лица защищает беглого Цзю от хулиганов; бьёт Цю Цзянло; молча поддерживает во время учёбы в Цанцюн и поздравляет со становлением пиковым лордом. Ничего необычного не происходит, но от этой безликой мужской фигуры не исходит злобы или ненависти — только тихое понимание, и это сводит внутренности сильнее искажения ци.       Во сне у серой фигуры тёплые руки, и этого оказывается достаточно, чтобы проломить Шэнь Цинцю грудину. Он не хочет отпускать этот образ, только вгрызться в него ещё сильнее, пустить в него корни, привязать к себе так сильно, чтобы никогда не сбежал. Даже парным совершенствованием, если потребуется. Насовсем. Навсегда.       Когда наступали утро и ещё одна часть их с чудищем спектакля, разочарование волной накрывало Шэнь Цинцю. А ещё стыд. Жгучий и растворяющий кости стыд от того, что он…       Кошак с мутными после короткого сна глазами боднул его в ладонь, призывая поторапливаться к завтраку. Новый день предвещал новые свершения, и к ним стоило хорошо подготовиться. Шэнь Цинцю поправил ему сбившуюся за ночь ленту.       …он видел в этом тщедушном теле уже не просто кота, соседа по дому или докучливую зверюгу, а личность человека и отчаянно этого человека хотел. Насовсем. Навсегда. Себе.       Шэнь Цинцю, больной ты ублюдок.       Сейчас же снова наступил вечер, тихий и разделённый между ними двумя, им и чудовищем, устраивающимся спать на подушке рядом с его, Шэнь Цинцю, креслом (они пришли к соглашению по поводу него, и сегодня был не кошачий день обладания), пока сам Шэнь Цинцю потягивал укрепляющий чай и думал, что стоило бы уже попросить у Му Цинфана особые благовония для более крепкого сна — состояние кошака приближалось к критическому, а их маленькую сценку стоило бы устраивать ещё десяток дней точно, чтобы даже золотые псы Хуаньхуа перестали принюхиваться.       Вечер был тих и томен, как и всегда.       Если бы не одно но. Охранная вязь просигналила о новом госте на пике, и гость этот стремительно приближался к бамбуковой хижине. Лю Цинге, гуи его раздери, зачем-то решил явиться по его душу.       — Мррр? — сонно поднял голову кот и посмотрел на хозяина. «Что-то случилось?»       — Спи, — буркнул ему в ответ Шэнь Цинцю. — Этот лорд в состоянии сам разобраться.       Чудище моргнуло и уложило серую голову обратно на лапы — уснуло в одно мгновение. А шиди Лю уже топтался у порога, явно не зная, под каким предлогом заявиться в дом самого из противных своих боевых братьев. И в итоге выбрал заявиться вообще без повода.       Шэнь Цинцю накрыло раздражение, и он, одним жестом отрубив связь кошачьего амулета и защиты хижины, двинулся к двери, чтобы успеть открыть ещё до того момента, как бестолковый бог войны догадается постучать.       — Шиди Лю, — с выверенной вежливостью поздоровался Шэнь Цинцю. — Чем этот Шэнь обязан визиту?       — До этого Лю дошли слухи, что шисюн Шэнь держит своего кота в нечеловеческих условиях. И этот Лю решил это проверить.       — Что ж, этот Шэнь понимает беспокойство своего шиди, чьи мысли так же прямы, как его меч, и чья вера в чужие слова близка к вере ребёнка. Это Ци Цинци сказала тебе о Ба‘ине? — старая сплетница явно наплела что-то доверчивому Лю Цинге по поводу жестокости его ненавидимого шисюна, и тот, как рыцарь из западных сказок, примчался спасать всех униженных и оскорблённых, даже если те спали на шёлковых подушках высшего качества и ели редкую рыбу-перепёлку чаще, чем ту доставляли на стол к самому главе школы (Шэнь Цинцю об этом позаботился).       Шиди Лю потупил взгляд. Всё ясно.       — Так уж и быть, этот шисюн покажет Ба‘ина, чтобы утихомирить душевные метания своего боевого брата. Но только если шиди пообещает вести себя тихо. Ба‘ин сейчас отдыхает.       — Этот Лю будет аккуратен, — всё ещё недоверчиво согласился бог войны. Шэнь Цинцю отступил обратно в хижину.       Печать тишины глушила их шаги, но колебания ци в воздухе скрыть было невозможно. От Лю Цинге волнами расходилось желание насильно нести в мир справедливость, и оно гремело в охранных контурах, сотрясая весь массив дома. Шэнь Цинцю внутренне порадовался, что разорвал связь между амулетом чудища и защитой хижины, но, зайдя в комнату и встретив взгляд зелёных кошачьих глаз, понял, что сделал ещё хуже: теперь Ба‘ин был уверен, что от него что-то пытались скрыть и был настороже.       А потом Лю Цинге вошёл следом, и кошак уставился на него.       — Хм, — только и смог выдать непутёвый бог войны, явно не знающий, стоило ли здороваться с котом.       Чудище поднялось на лапы и заковыляло к нему, чтобы приветственно потереться о чужую одежду и обнюхать нового гостя.       — Теперь шиди верит, что с Ба‘ином здесь обращаются достойно? У него достаточно воды и мест для сна, а на ужин две палочки благовоний назад он съел целую миску свежего мяса. Этого достаточно, чтобы шиди Лю признал, что этот Шэнь — не живодёр? — Шэнь Цинцю прикрыл лицо веером и едва сдержался, чтобы не взять чудище на руки, чтобы оно не крутилось рядом с неотёсанным «шиди Лю».       — Вполне, — коротко отозвался Лю Цинце. — Но почему у этого кота так истощено золотое ядро?       — Потому что он вздумал помогать этому лорду вести дела и охранять его, а для этого требуется много сил. Верно ведь, Ба‘ин? — кот презрительно посмотрел на своего «хозяина» — Шэнь Цицню снова почувствовал, как иллюзорно это его звание — и согласно вякнул. — Но этот зверь ещё слишком неопытен, чтобы осознавать все риски, а кто этот лорд такой, чтобы мешать ему набираться житейской мудрости?       Чудище одарило его ещё более ехидным взглядом, мол, кто ещё кого заставлял тут «набираться мудрости» своими игрищами в политику, и направился обратно к своей подушке уже гораздо ровнее, чем раньше. Демонстрировал свою всесильность. Прямо как его человек.       — Этот Лю понимает, — наконец выдал бог войны, когда кот устроился на лежанке. — Как понимает и то, что не всем пересудам шицзе Ци можно верить       — Вот и славно. А теперь этот Шэнь просит шиди уйти, чтобы дать Ба‘ину, о котором тот так беспокоится, отдохнуть в полной мере.       Лю Цинге исчез с пика быстрее, чем кошак закончил зевать и смачно клацнул зубами.       — Ты заставил беспокоиться о себе целых двух горных лордов и ещё половину второго по значимости пика школы, — Шэнь Цинцю посмотрел в глаза коту, на чьей морде было выписано довольство произошедшей сценой. — Стоит ли этому Шэню беспокоиться о том, что у Цанцюн скоро может появиться новый глава?       Под внимательным взглядом чудище отвело морду в сторону, и до Шэнь Цинцю дошло, что тот посмеивается. В воздухе засверкали искры, выписывая узоры, которые в итоге сложились в кособокие иероглифы цифр.       — Тогда этот Шэнь уповает на благосклонность нового главы.       Ночью Ба‘ин прижимался к нему тёплым мохнатым боком, во сне серая безликая фигура усаживалась на место главы школы на собрании лордов, а по утру под дверью бамбуковой хижины была обнаружена корзина со свежайшими ежами-кровопийцами на льду, которых использовали на пике зверей для быстрого восстановления подопечных. Бог войны, обычно не утруждающий себя лишними мыслями, оказывается, умел извиняться.       А Ба’ин через несколько дней перестал изображать из себя примерного кота, решив, что ему собственное довольство важнее чести его хозяина, что бы этот хозяин не грозился с ним сделать.