Гуляет сам по себе

      Праздник Ци Си подступил к Цинцзин как всегда неожиданно, по крайней мере для Шэнь Цинцю, в кои-то веки занятого разработкой стратегии и безвылазно сидящего в бамбуковой хижине, а вместе с тем и для Ба’ина, в силу собственной мохнатости, мало заинтересованного календарём.       Где-то за неделю, стоило начаться новому лунному месяцу, донельзя смущённый Мин Фань положил учителю на стол прошение о том, чтобы дать ему, Нин Инъин и ещё нескольким ученикам разрешение спуститься на Ци Си в город, чтобы погулять на празднестве.       Так Шэнь Цинцю, второй лорд школы, узнал, что этот ужасный день вот-вот настанет, и, отослав коротким «Идите, но ведите себя достойно» разом засиявшего старшего ученика прочь, поёжился под заинтересованным кошачьим взглядом. Кажется, чудище знало о дне двойной семёрки. Знало и чего-то явно ждало.       Ци-гэ снова придёт и предложит слетать в город поесть сладостей и посмотреть на артистов. Вокруг будет много счастливых парочек, нарядных девушек и счастливых юношей, вино будет литься рекой… Мерзость.       — Мя-а-у? — кошак явно спрашивал, что его так разозлило. Каким-то шестым чувством он всегда знал, когда у его хозяина портилось настроение. В хорошие дни Шэнь Цинцю считал это чем-то вроде синергии душ, доброго соседства и редкой близости с каким-то другим живым существом. В плохие — что кот просто чувствует, когда ему может влететь, и старается не попадаться. Но правда, скорее всего, была где-то посередине.       — Этот мастер считает глупыми пустые людские сборища, — Шэнь Цинцю прикрылся веером.       Кошак встал на лапы и перескочил со своей банкетки на рабочий стол, чтобы сесть прямо перед ним, нагло уставившись своими зелёными глазищами.       — Мря-у-у, — «лжец». Выражение на мохнатой морде было почти таким же, как и тогда, когда он вынудил прославленного стратега признаться в том, что тот приревновал его к младшей ученице — наглое и как будто всезнающее. Постоянное в собственном «Я уже всё знаю, только жду, когда ты признаешься».       — Хорошо, твоя взяла, чудище, — Шэнь Цинцю чуть сдвинул веер, но полностью его не отвёл. — Этому лорду всегда было некого звать на такие гуляния. Доволен?       Вместо ответа кот плавным движением боднул его руку, держащую веер, а потом и вовсе плюхнулся под столешницу на колени хозяину. Последний рубеж эмоциональной обороны пал — прятать лицо от вездесущего младшего лорда было бессмысленно.       — Мяувр-р-р-р?       — Чего ты хочешь? Жалеешь меня? — Ба’ин задрал голову и посмотрел на Шэнь Цинцю практически осуждающим взглядом. — А что тогда?       — Мяа-а, — кот зевнул.       Только не говорите, что он…       — Ты хочешь сходить на Ци Си?       — Мя. Мя-я-я-а! — «Да. С тобой!»       Тёплая тяжесть на коленях бесстыдно и мерно заворчала, устаиваясь удобнее. А Шэнь Цинцю откинулся на спинку стула, зарываясь пальцами в шерсть. Он уже знал, что сегодня ему приснится. Знал и всё равно не мог отказать.       — Хорошо, этот лорд покажет тебе Ци Си.

***

      Город у подножия хребта блистал. Тысячи фонарей горели на улицах, словно солнце так и не зашло за горизонт, оставшись послушать историю о Пастухе и Ткачихе, которые вот-вот должны были встретиться, чтобы вскоре расстаться ещё на год.       Люди смеялись, бродили от лавки к лавке, пели, танцевали прямо на улицах. Вино и правда текло рекой, а сладости — драгоценностями блестели на свету. Шэнь Цинцю помнил Ци Си именно таким: шумным, ярким, не его. Но сейчас всё было иначе.       Он уже не был ребёнком, побирающимся на улицах. Не был рабом, наблюдающим за праздником через щёлку ставен. Не был одиноким учеником, скрывающимся в школе от всеобщего веселья. Теперь он — прославленный горный лорд, который может позволить себе всё, что угодно.       Например, вести себя через толпу, крепко, но осторожно сжимая ладонь; прятать лицо под доули, лишь бы никто не заподозрил в нём стратега Цанцюн, выбравшегося на, о небеса, тайное свидание; складывать печати отвода глаз, чтобы попробовать то, чем его угощали практически с рук. Позволить себе купить столько сладостей и безделушек, сколько захочется. Дать уличным артистам десяток лян серебра. Залезть на крышу весеннего дома и, притаившись за козырьком, пить вино в приятной компании.       Шэнь Цинцю знает, что спит. Знает и даёт сну захватить себя всё больше.       У безликой серой фигуры мягкая улыбка и всё такие же тёплые руки, каждое касание которых вызывает в нём искры по позвоночнику — только касайся ещё и ещё. Прижми к себе и никогда не отпускай.       За козырьком весеннего дома их губы впервые встречаются.       Шэнь Цинцю просыпается рывком, всё ещё чувствуя вкус сладкого вина. Ба’ин, разбуженный резким движением, поднимает голову и вопросительно мычит.       — Ничего, это всё сон, всё хорошо, — шепчет Шэнь Цинцю, больше себе, чем чудовищу, устроившемуся под боком.       Отдай он сейчас всё за возвращение этого сна — и будет мало. А настоящий Ци Си всё ближе.

***

      Когда день встречи Пастуха и Ткачихи всё же наступил, и праздник в городе набрал обороты — они с учениками спустились под гору. Кот, привычно восседающий в своей корзине, которую держал Мин Фань, крутил ушастой головой по сторонам, разглядывая прохожих, пока его невольный носильщик раздавал ученикам наставления под строгим надзором учителя.       — И помните, что к часу тигра все уже должны быть на пике, все поняли этого шисюна? Иначе последует наказание.       — Да, Мин-шисюн, всё понятно! — заголосили наперебой младшие адепты.       — Тогда свободны, — отмахнулся от них Шэнь Цинцю. — И только посмейте опоздать.       — Да, учитель!       Через несколько мгновений все ученики, кроме Мин Фаня и Нин Инъин, исчезли с глаз. Ба’ин выскочил из корзины и принялся нетерпеливо принюхиваться.       — А вы чего всё ещё здесь?       — Эти ученики уже уходят, — низко поклонилась Нин Инъин и стремительно утащила Мин Фаня прочь по улице. Кажется, она посчитала, что учитель этим вечером был не в духе, и, скорее всего, была права.       Шэнь Цинцю пассом ци отправил оставленную корзину в свой тянькунь и поманил к себе край зелёной ленты. Кошак проследил за его действиями скорее по привычке, чем из любопытства (почему-то в самом начале любое использование силы вызывало в нём интерес), и потёрся о полы одежд.       — Ты притащил этого лорда сюда, и вот теперь мы остались одни, — резюмировал Шэнь Цинцю под довольный мяв. — Хочешь посмотреть что-то конкретное? Этот не хотел бы оставаться здесь дольше необходимого.       Вокруг чудища снова заплясали искры — оно явно хотело что-то сказать, но во всех этих вспышках разобрать что-либо оказалось непосильной задачей, и, после нескольких минут попыток, Ба’ин со вздохом просто поплёлся вперёд, натягивая ленту.       Кот почти не смотрел по сторонам, занятый тем, чтобы не попасться никому под ноги, и до Шэнь Цинцю дошло.       — Если ты хотел попросить этого лорда понести тебя, мог бы именно так и сказать, — проворчал он, поднимая гибкое кошачье тело, и устраивая его себя на плече, словно охотничьего сокола. В зелёных глазах Ба’ина застыло неверие. — Не нравится? Могу вернуть обратно на землю.       — Мя-я, мя! — кошак яростно замотал ушастой головой, а потом и вовсе боднул хозяина в висок, явно благодаря.       — Заляпаешь одежды, оставлю без ужина. Будешь есть тех лягушек, которых так любишь приносить этому лорду на подушку.       Чудище демонстративно подняло лапу, чтобы очистить языком подушечки, а потом отвернулось. Шэнь Цинцю медленно пошёл вперёд, разрезая толпу, словно лодка, скользящая по воде — его дорогие одежды и надменный вид отпугивали прохожих — но краем глаза он не переставал следить за котом, сидящем на плече. На обычно ехидной морде проступило такое восхищённое и уязвимое выражение, что даже шутить над ним не хотелось. Ба’ин словно впервые увидел праздник с позиции человека, и это поразило до глубины души.       Шэнь Цинцю прикрыл лицо веером и свернул к площади, откуда слышались голоса актёров. Давали, как и всегда, легенду о двух влюблённых, и впервые она не показалась великому стратегу напыщенной или приторной.       — И тогда, раз в год, седьмой ночью седьмого месяца сороки слетаются, чтобы по их спинам фея Чжинюй и пастух Нюлан могли пересечь реку Млечного пути, чтобы встретиться и провести это светлое время в любви и заботе, а с наступлением рассвета вновь расстаться на год, — вещал «старец»-рассказчик, пока актёры, изображавшие пастуха и ткачиху, кружились в танце.       Шэнь Цинцю на ум пришёл недавний сон, где он уже слышал эту историю, только рядом с ним был не Ба’ин, а та самая фигура без лица… Он почувствовал, как улыбается, спрятав это чувство ото всех за тонким веером.       Когда представление закончилось, замерший было кот снова закрутил головой. Откуда-то с другой стороны площади расходился манящий запах горячих закусок, которые, как Шэнь Цинцю уже знал, вполне могли прийтись ему по вкусу.       — Хочешь чем-нибудь угоститься?       — Мя!       Ну конечно, вечноголодное чудище. Когда-нибудь оно разорит и Цинцзин, и его лорда. Но, слава небесам, кошачье тело слишком маленькое, чтобы вместить в себя что-то большее, чем пара палочек шашлычков.

***

      К часу быка народу стало как будто бы только больше, и им пришлось убраться с главных улиц. Ба’ин, уже насмотревшийся на людей и лавки, начинал елозить на плече, когда к ним подходили слишком близко, и эта нервозность передалась и Шэнь Цинцю. Однако до главного представления Ци Си — огненных цветов — нужно было ждать ещё почти шичень, и это время стоило бы провести в более спокойном месте.       Они заглянули в скромную винную лавку, где Шэнь Цинцю купил пару кувшинов вина из молочных хризантем, и потом направились к роще у городских ворот. Когда-то давно ещё не бывший пиковым лордом Шэнь Цзю всё же приходил на праздник, он забирался на раскидистый клён, чтобы в его ветвях спрятаться от любопытных глаз и всё же увидеть расцветающие в ночном небе огни. Тогда это ещё казалось ему чудом. Сейчас же — скорее данью традиции.       Ветви у старого клёна были такими же широкими, как и двадцать лет назад.       — Мря-я-я, — кошак со вкусом потянулся, спрыгнув с хозяйского плеча, и принялся с интересом изучать соседние ветки.       — Упадёшь — этот лорд не станет тебя поднимать, — заметил Шэнь Цинцю, открывая вино. В тянькуне были пиалы, всё же такой напиток стоило смаковать, но сейчас он чувствовал себя больше мальчишкой, чем великим стратегом, поэтому соблюдать все церемонии не хотелось. Но под саркастичным взглядом пристраивающегося рядом кота достать посуду ему всё же пришлось.       Чудище довольно залезло к нему на колени, кажется, признав правоту домашних питомцев, знающих, как это удобно, и стал принюхиваться к вину.       — Тебе нельзя, — отрезал Шэнь Цинцю и сделал глоток: сладость молочных хризантем растеклась по языку, слегка покалывая от сохранившейся в вине природной ци.       — Мау-я, — тут же заворчал кот, утаптывая себе место и, словно бы невзначай, царапая дорогие одежды.       — Оставишь затяжки — на неделю выгоню из дома.       Чудище посмотрело на него, как на свою ворчливую жену смотрит ещё ни в чём не повинный супруг, и демонстративно выпустил когти. Оба лорда Цинцзин стоили друг друга даже в оскорблениях.       Шэнь Цинцю погладил серую мохнатую голову и прикрыл глаза, вслушиваясь в мурчание. Сейчас ему как никогда легко было представить, что фигура из сна снова рядом, и можно отпустить себя, хоть на несколько часов становясь из прославленного стратега обычным заклинателем, так и не успевшим за юность нагуляться на празднествах. Он сделал ещё один глоток вина, смакуя вкус.       Кот под ладонью затих, но молчание, окутавшее старый клён, было тёплым и убаюкивающим. Таким, каким и стоило ему быть этой ночью.       Где-то в городе бродили влюблённые ученики, а в одном из ресторанов заливал горе очередного отказа Юэ Цинъюань. Где-то там бродили мальчишки, такие же, каким когда-то был и сам Шэнь Цзю, и сновали худые уличные коты. Жизнь продолжалась.       Когда в небе загрохотали первые огненные цветы, Ба’ин слез с колен и с широко раскрытыми глазами уставился на них. Шэнь Цинцю налил себе ещё вина, наблюдая за реакцией чудища: обычные звери испугались бы громких звуков, но этот, казалось, не испытывал от них ни малейшего страха. Но зато его пугали людские скопища, свитки с донесениями и любвеобильные ученики. Сестричкам из весеннего дома кот пришёлся бы по душе, давно стоило их познакомить.       Яркие сполохи красного и золотого превращали кошачьи глаза в сияющие фонари, гипнотизирующие игрой искр вокруг зрачков, и Шэнь Цинцю пропустил тот момент, когда Ба’ин оказался прямо перед ним, поставив лапы ему на грудь.       А потом шершавый язык собрал задержавшуюся в уголке его губ каплю вина.       Кот скрылся в ветвях быстрее, чем Шэнь Цинцю осознал, что именно произошло. Огненные цветы растаяли в тёмном небе, и только величественная луна освещала двух влюблённых, сошедшихся на короткую летнюю ночь.       К золотому ядру прославленного стратега Цанцюн откуда-то из темноты вела тонкая ниточка ярких искорок — кот всё же дал своё согласие на образование связи. И одно это стоило того, чтобы простить ему очередную выходку, потраченные деньги, работу носильщиком и глупое счастье неверяще разлившееся под рёбрами у Шэнь Цинцю. Короткие летние ночи были созданы для того, чтобы хоть на мгновение снять свои маски.