В плену твоей жизни

      Изувеченные руки Такемичи всё еще обнимали Майки, словно пытаясь защитить его даже после смерти. Одна рука, вывернутая под неестественным, пугающим углом, безжизненно покоилась на асфальте, но вторая всё еще судорожно сжимала край кофты Манджиро. Майки замер рядом: бледный, как мраморное изваяние, с остекленевшим взглядом, направленным в пустоту ночного неба. Дождь продолжал неистово падать, смывая багровые ручьи с их тел, будто пытаясь отмыть этот мир от всей боли, что они причинили друг другу.       Тишину улицы разорвал пронзительный крик — случайная прохожая, в ужасе застыла у входа в здание. Вскоре к шуму дождя примешались завывания сирен скорой помощи и полиции, разрезающие мглу красными и синими вспышками. Но Такемичи этого уже не слышал.       А затем мир схлопнулся....

***

      Мир не возвращался с шумом. Он проступал сквозь пустоту медленно, словно просыпаясь от долгого и грустного сна.       Сначала исчез вкус крови — металлический, приторно-сладкий, он сменился сухой горечью во рту. Затем пропал ледяной холод дождя. Вместо него кожу обдало тяжелым, неподвижным зноем японского лета. Грохот сирен и крики свидетелей затихли, оставив после себя лишь мерное, сводящее с ума тиканье настенных часов.       Тик. Так. Тик. Так.       Такемичи Ханагаки открыл глаза.       Он не вскочил, на это не было сил. Он лежал на спине, глядя в потолок и чувствуя, как реальность впивается в него тысячей раскаленных игл, потихоньку сводя с ума.       Он был жив. Только он.       Эта мысль отозвалась в груди не радостью, а глухим, тяжелым разочарованием. Там, на асфальте, в объятиях Майки, всё казалось правильным.       Завершенным.       Он был готов уйти, раствориться во времени вместе с теми, кого любил больше жизни. Но Вселенная, видимо, была слишком жадной, чтобы забрать его так просто или же ей просто нравилось наблюдать за его страданиями.       — Снова... — его голос надломился, превратившись в едва слышный шепот. — Почему я снова здесь?       Такемичи медленно поднес руки к лицу. Маленькие ладони. Гладкая, ещё ничем не испорченная кожа. Ни шрамов от ножей, ни следов от ожогов, ни мозолей от бесконечных драк. Только легкая дрожь, которую он не мог унять.       Резкая, жгучая боль в груди заставила его вскрикнуть. Он рванул край майки наверх, едва не разрывая тонкую ткань.       На бледной, по-детски хрупкой груди, прямо над сердцем и чуть ниже, симметрично расположились три розовых пятнышка. Они не были похожи на синяки или родимые пятна. Они выглядели как затянувшиеся следы от пуль. Фантомные метки его смерти из последней линии, которые жгли так, словно свинец всё еще был внутри и медленно, но верно проникал в кровь, убивая.       «Три выстрела. Три шанса, которые я потратил. И три метки, которые останутся со мной, напоминая о тех, кого я не смог спасти».       Такемичи сел, свесив ноги с кровати. Голова закружилась. Его «шестое чувство» — то самое, что всегда вело его через временные линии, помогая выбирать наиболее оптимальное решение — теперь гудело, как оголенный провод. Он чувствовал это каждой клеткой молодого тела: сделка принята. Боги вернули его, но платой за это возвращение будет боль.       Ханагаки поднялся и на не гнущихся ногах подошел к зеркалу. На него смотрел ребенок. Маленький, хрупкий ребёнок. С чёрными, отличающими синим на солнце, волосами, припухшими после сна щеками и красноватыми глазами, которые бывают когда их долго потираешь. Хотя была ещё одна особенность. Взгляд.       Взгляд, в котором застыла вековая усталость человека, который похоронил всех своих близких, но остался жив. Человека, который видел и пережил конец света. Взгляд старика в теле ребенка — жуткое и неестественное зрелище.       — 25 июня, — прочитал он на календаре, стоявшем на столе. — Мой день рождения.       Ему исполнилось двенадцать. Очередная дата, которую он встретит в абсолютной, звенящей тишине пустой квартиры.       Такемичи медленно подошел к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу. Снаружи бушевало лето. Токио 2003 года задыхался от солнца, зелени и жизни. На детской площадке внизу какая-то мать громко звала своего сына, смеясь и грозя ему пальцем. Группа подростков на велосипедах с криками пронеслась по переулку, обгоняя друг друга. Мир был полон звуков, красок и тепла.       А за спиной Такемичи застыла тишина его собственного дома.       Дома, который с детства пугал маленького мальчика своими размерами и холодной атмосферой, которая практическая никогда не становилась уютной, такой какую он видел в домах своих друзей детства. Такемичи изредка позволял себе зависть, смотря, как мама Какучо целует его в лоб и просит не задерживаться. Его же родители...       Ханагаки с трудом мог вспомнить не то что тепло их рук, но и звучание их голосов без международных помех телефона. Они окончательно перебрались в Америку, когда ему исполнилось девять, решив, что карьера в международной корпорации и счета в зарубежных банках куда важнее, чем воспитание сына. Впрочем, и до этого их жизнь была лишь чередой бесконечных командировок. Они всегда были «почти рядом», но никогда достаточно близко, чтобы обнять.       Теперь их любовь имела четкий эквивалент — цифры на банковской карте. Раз в месяц — перевод, сумма которого позволяла Такемичи считаться ребенком из «обеспеченной семьи». Огромные по меркам двенадцатилетки деньги, которые он мог тратить на что угодно. Редкий, сухой звонок раз в полгода обычно длился не дольше трех минут. «Как учеба? У тебя есть одежда на сезон? Мы пришлем еще денег, купи себе что-нибудь на праздник.»       Раньше он панически боялся этих денег. Ему казалось, что если он потратит слишком много, то это окончательно оборвет ту тонкую ниточку, что связывала его с родителями, что они убедятся в том, что ему нужны деньги и больше не позвонят. Поэтому он копил их, тратя лишь жалкие крохи на сложные головоломки и пазлы, еду и счета, хотя странно слышать такие слова от мальчика, которому только стукнуло двенадцать, но именно такой была его жизнь. И конечно же на одежду. На те самые нелепые, вызывающе-яркие майки с дурацкими принтами, которые он так любил раньше. В глубине души он надеялся, что если он будет выглядеть как ходячее световое пятно, то возможно, родители наконец-то его заметят.       Но сейчас, глядя в окно на счастливых прохожих, он чувствовал лишь пустоту.       Такемичи даже не заметил, как по его лицу потекли слезы. Он не плакал в обычном смысле этого слова — его дыхание оставалось ровным, губы не дрожали, а в груди не было того привычного спазма, который всегда предшествовал его истерикам в прошлом.       Слезы просто катились из широко распахнутых глаз, одна за другой, прокладывая мокрые дорожки по бледным щекам. Они падали на подоконник, разбиваясь о пластик, а он продолжал смотреть в окно, не моргая. Он не чувствовал их вкуса, не чувствовал холода на коже. Его сознание было слишком занято тем, чтобы удержать внутри весь тот ужас, что он принес с собой из будущего.       Он смотрел на бушующую снаружи жизнь, на смеющихся людей, на солнце, которое ласкало их лица, и ощущал себя глубоководным монстром, которого случайно вынесло на берег. Он был здесь лишним. Лишним для своих родителей, которые откупались от него деньгами. Лишним для этого времени, где все еще были живы и счастливы.       «Если я никому не нужен... если моё место в этом мире пустует...» — Такемичи медленно поднял руку и коснулся пальцами мокрой щеки, в трансе мальчик рассматривал мокрые пальцы. — «Значит, я могу? Родители не заметят, если я исчезну. Но тогда... И Шиничиро-Сан, и Баджи, и Дракен и все остальные... Они умрут?...»       Он не позволит. Они будут жить.       Слезы продолжали течь, но его взгляд стал острым и холодным. В этом пустом, богатом доме, среди нераспечатанных коробок с пазлами и ярких вещей, рождалось нечто чудовищное по своей жертвенности.       Если его собственная жизнь не имела ценности для тех, кто её дал, он воспользуется ей так как посчитает нужным. Он станет их щитом. Их тенью. Их спасителем.       Решимость вспыхнула в нем внезапно, как лесной пожар. Она не была теплой — она была холодной, яростной и отчаянной.       «Это последний шанс. Последний круг ада. Если я не успею... если я ошибусь сейчас...»       Страх липким потом проступил на лбу. Он боялся не боли или смерти. Он боялся не успеть. Боялся, что Баджи и Казутора вновь совершат ошибку, что Шиничиро снова упадет на холодный пол мастерской. Боялся, что Майки снова поглотит тьма. Боялся, что Хината снова будет мертва.       — Я готов, — прошептал он своему отражению, и его губы тронула слабая, болезненная улыбка. — Забирайте всё. Ломайте мои кости, рвите душу. Только позвольте им жить...       Он чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Старая личность Ханагаки Такемичи — того, кто хотел простого счастья — окончательно рассыпалась прахом. На её месте рождалось нечто иное.       Он знал, что теперь его жизнь разменная монета. И он собирался потратить её до последнего цента.       — С Днем рождения меня, — тихо произнес он, глядя на три розовых пятна на груди.       Он развернулся и вышел из комнаты. Каждое движение причиняло дискомфорт, словно его душа была слишком тяжелой для этого маленького, неокрепшего тела. Но он больше не обращал внимания на боль.       Боль стала его единственным верным спутником. Его связью с миром, доказывающей, что у него ещё есть шанс.       Шанс всё исправить.