В плену твоей жизни

      — Я найду его, — твердо сказал Шиничиро. — В этом районе не так много детей, которые носят такие яркие майки и бросаются под инструменты. Я должен убедиться, что он в порядке.       А в это время, в нескольких кварталах от мастерской, Такемичи сидел в тени грязного переулка, прижавшись спиной к холодной стене. Он тяжело дышал, кусая губы до крови, чтобы не закричать. Кровь из раны на ноге продолжала сочиться, пачкая белые кеды.       — Живой... Он живой... Шиничиро-кун жив... — Несмотря на боль, он шептал, глотая слезы.       Теперь он знал точно: этот мир можно изменить. И если ради этого ему придется истечь кровью на каждом углу Токио, то он это сделает.

***

      Такемичи сидел в тени грязного переулка, прижавшись спиной к холодной стене. Он тяжело дышал, кусая губы до крови, чтобы не закричать. Кровь из раны на ноге продолжала сочиться, пачкая белые кеды и растекаясь по асфальту маленькой лужицей. Жгучая боль пульсировала в голени, отзываясь тупой судорогой в спине, где тяжелый ящик оставил огромный синяк.       «Я смог... Изменил... Он в порядке...» — шептал он, глотая слезы. Это были слезы не горя, а облегчения, боли и осознания, что один важный человек из его прошлого в порядке и не пострадал. Так как Такемичи не знал, были ли у Шиничиро травмы до инцидента, он был просто рад, что оказался в нужном месте в нужное время.       Адреналин, который гнал его подальше от мастерской, постепенно отступал, оставляя после себя лишь опустошение и невыносимую тяжесть в каждой клеточке тела. Двенадцатилетнее тело. Какое же оно было беспомощное. Его взрослая душа, привыкшая к гораздо большему, с трудом справлялась с контролем ослабевшего, хрупкого тела, не привыкшего к большим физическим нагрузкам.       Из-за угла переулка донеслись голоса. Громкий смех, шарканье ботинок по асфальту. Такемичи напрягся. Он поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Трое подростков, кажется старше его на несколько лет, с небрежно растрепанными волосами и расстегнутыми рубашками, показались из-за мусорных баков. Они курили, выпуская клубы дыма в жаркий воздух, и их взгляды скользнули по Такемичи.       — Эй, гляньте, — протянул один, высокий и тощий, с пирсингом в ухе. — Что это тут у нас? Малявка?       Его приятели ухмыльнулись. Второй, коренастый, с короткой стрижкой, подошел ближе, нависая над Такемичи. Запах дешевых сигарет и пота ударил в нос.       — Потерялся, малыш? Или просто решил поваляться в грязи? — он пнул ногой пустую банку из-под газировки, которая с грохотом отлетела в сторону. — Что-то ты бледный. Майка у тебя... Красивая, дорогая небось?       Такемичи почувствовал, как сердце забилось быстрее. Паника. Старая, знакомая паника, которая всегда сопровождала его в самые опасные моменты. Но теперь она была смешана с холодной решимостью сделать всё правильно.       — Денег нет, — прохрипел он, пытаясь придать голосу твердость, но он звучал тонко и по-детски.       — Ой-ой, какой смелый, — усмехнулся третий, с длинными волосами, который до этого молчал. — А что это у тебя с ногой? Упал? Или кто-то тебе помог?       Коренастый подросток наклонился, пытаясь схватить его за воротник. Такемичи резко дернулся, отползая назад. Боль в ноге пронзила его, но он проигнорировал ее. Он знал, что не сможет драться. Единственным вариантом в его случае был побег.       — Да ладно, не ломайся, — сказал высокий, делая шаг вперед. — Просто отдай, что есть, и мы, так уж и быть, тебя не тронем.       В этот момент Такемичи увидел за ними щель. Небольшой проход между двумя зданиями, заваленный мусором, но достаточно широкий, чтобы протиснуться. Он собрал все оставшиеся силы, оттолкнулся от стены и, хромая, рванул к проходу.       — Эй! Куда?! — закричали подростки, застигнутые врасплох его внезапным рывком.       Он слышал их шаги за спиной, ругательства в свой адрес. Каждый шаг был пыткой, раненая нога горела огнем, но он бежал. Бежал, как будто за ним гналась сама Смерть. Хотя если бы это правда была Смерть, то он наоборот бы постарался ее остановить. Проскочив через узкий проход, Ханагаки вывалился на другую улицу. Здесь было больше людей и слился с толпой было легче, но всё же стоило быть аккуратным и стараться не обращать на себя внимание.       Он бежал по улицам Сибуи, мимо ярких витрин магазинов, мимо кафе, из которых доносились запахи кофе и выпечки, мимо спешащих по своим делам прохожих. Все это было таким живым, таким нормальным, и таким чужим для него.       Сбитое дыхание обжигало горло и легкие, перед глазами плыло от боли. Раненая нога отказывалась слушаться, посылая в голову импульсы боли, от которых мутило. Адреналин схлынул, как отступающая волна, обнажив после себя лишь вязкую пустоту и такую тяжесть, что каждый шаг давался через «не могу».       Наконец показались знакомые улицы. Он узнал поворот, затем еще один. Его дом. Просторный двухэтажный домик, типичный для этого района. Он стоял, как и прежде, большой и безмолвный, без забора, с аккуратным палисадником. Символ успеха его родителей, который для Такемичи был лишь символом одиночества. Сейчас же он был символом спасения.       Добраться до входной двери оказалось целым испытанием. Руки дрожали, когда он пытался нащупать ключ в кармане, надеясь, что не потерял его по дороге. Он не хотел, чтобы кто-то его увидел. Не хотел, чтобы кто-то из соседей задавал вопросы.       Дверь открылась с тихим щелчком. Он проскользнул внутрь, закрывая за собой дверь, словно отрезая себя от внешнего мира. Теперь оставалось самое сложное – добраться до своей комнаты. Или хотя бы до ванной, чтобы найти одну из аптечек.       Каждый шаг по деревянному полу прихожей отдавался эхом в пустом доме. Тишина была оглушительной и давящей. Она обволакивала его, как саван, как бы подтверждая его одинокость. Он чувствовал себя маленьким, потерянным. Но он изменил прошлое. Он спас Шиничиро, пусть тот и остался бы жив без его вмешательства.       Подниматься по лестнице было мучительно. Он цеплялся за перила, стискивая зубы, чтобы не закричать. Кровь капала на светлые ступени, но он старался не опускать взгляд. Нога практически не чувствовалась и приходилось волочить её за собой. По лицу текли слёзы, но он почти не обращал на них внимания.       Наконец, он добрался до своей комнаты. Дверь. Лёгкий толчок и она распахнулась, открывая вид на единственное казалось бы «живое» помещение. Его комната. Место, где он может чувствовать себя в безопасности.       Он рухнул на пол, прислонившись щекой к холодному полу. Кеды, когда-то белые, остались внизу и были в крови. Он тяжело дышал и старался не казаться самому себе ещё более слабым.       Слезы, смешанные с грязью и потом, высыхали на щеках, оставляя соленые дорожки. Боль в ноге и спине была невыносимой, по этой причине желания двигаться не было. Хотелось только одного.       «Хватит. Не время раскисать», — подумал он, и его голос, даже в мыслях звучал на удивление твердо. Взрослая часть его сознания, закаленная годами отчаянной борьбы, медленно, но верно брала верх над измученным детским телом. Он должен был действовать.       Стиснув зубы, Такемичи перевернулся на живот, затем, опираясь на локти, медленно пополз к кровати. Каждый миллиметр движения отзывался новой волной боли, но он игнорировал ее. Его взгляд был прикован к пространству под кроватью. Там, в пыльном углу, стояла небольшая металлическая коробка, обклеенная старыми, выцветшими наклейками. Аптечка. Его личная аптечка.       Он помнил, как она появилась. Несколько лет назад, когда он был еще совсем маленьким, его часто задирали. Он защищал бездомных кошек от жестоких мальчишек, вступался за незнакомцев, пытался остановить драки, которые его не касались. И каждый раз возвращался домой с синяками, ссадинами, а иногда и с чем-то похуже. Родители, вечно занятые своей работой, лишь отмахивались, давая ему ещё денег на пластыри.       «Коко был бы в восторге», — пронеслась в голове мысль, отозвавшаяся болью в сердце.       Однажды, после особенно сильной драки, когда он случайно нашел старую коробку и начал собирать в нее все, что могло пригодиться: бинты, йод, пластыри, родительское обезболивающие. Это стало его маленьким секретом, его способом выживания в мире, где он чувствовал себя чужим.       Он протянул дрожащую руку, схватил коробку и вытащил ее наружу. Тяжелая, знакомая тяжесть. Открыл крышку. Внутри, среди ваты и бинтов, лежали пузырьки с антисептиком, несколько видом мази, ножницы, пинцет и даже набор для шитья – грубые нитки и толстая игла, которую он когда-то нашел в швейном наборе матери и припрятал на всякий случай.       Первым делом он стянул с себя пропитанную кровью желтую футболку. Затем, с трудом, стянул и носок с шортами, оставшись только в нижнем белье. Вид раны на голени заставил его вздрогнуть. Глубокая, рваная борозда, длиной сантиметров в десять, зияла на коже. Края были неровными, и из них продолжала сочиться кровь, хотя и не так сильно, как казалось сначала. Но из-за того, что он не сразу получил помощь, и из-за бега, крови вытекло гораздо больше, чем могло бы. Вся голень была в засохших потеках, а свежая кровь медленно стекала вниз.       «Не так плохо, как могло быть», — подумал он, пытаясь успокоить себя. Кость цела, это главное. Но зашить всё же придется.       Он взял ватный тампон, смочил его антисептиком – едкий запах спирта ударил в нос. Приложил к ране. Шипящая боль пронзила ногу, заставив вскрикнуть и отдернуть руку. Слезы снова навернулись на глаза, но он сжал кулаки. «Терпи, Такемичи. Ты терпел и не такое».       Медленно, глубоко вдыхая и выдыхая, он снова приложил тампон. Жжение было адским, но он держал, пока не подумал, что рана более-менее очищена. Затем взял пинцет, осторожно удаляя мелкие частички грязи, которые могли попасть внутрь.       Теперь самое сложное. Шов. Он никогда не зашивал себе раны по-настоящему, только обрабатывал и перевязывал. Но он видел, как это делают в больницах, видел, как Мицуя шил костюмы. И даже пробовал сам. Почему то показалось, что это не слишком должно отличаться.       Он достал иглу и нитку, для начала обработав их антисептиком. Продел нитку в ушко, завязал узелок. Руки дрожали, но взгляд был сосредоточен. Он представил, что это не его нога, а просто кусок ткани, который нужно сшить. Отстраниться. Отключить боль.       Первый стежок. Игла вошла в кожу, пронзая ее, и Такемичи зашипел сквозь стиснутые зубы. Острая, пронзительная боль, словно электрический разряд, пронеслась по всему телу. Он вытянул иглу с другой стороны, потянул нитку. Края раны медленно стянулись. Неаккуратно, грубо, но они стянулись.       «Еще раз», — приказал он себе.       Второй стежок. Третий. Каждый раз боль была такой же сильной, но постепенно он привыкал к ней, превращая ее в неважный фон. Холодный пот стекал по вискам, глаза слезились, но он продолжал. Его детские пальцы, обычно неуклюжие, сейчас двигались с удивительной точностью, ведомые волей души. Он чувствовал, как нитка проходит сквозь плоть, как подтягиваются друг к другу края раны. Это было отвратительно, больно, но необходимо.       Он сделал около десяти стежков, пока не убедился, что рана надежно закрыта. Шов выглядел ужасно – кривой, неровный, но он держался. Он обрезал нитку, завязал узелок. Затем снова взял антисептик и осторожно сбрызнул шов, стараясь не лить слишком много. После он аккуратно обмотал ногу, стараясь не слишком сильно стягивать, но чтобы бинт держался крепко. Затем, с трудом, натянул чистые, свободные шорты, заранее приготовленные на стуле вместе с майкой.       Теперь спина. Он с трудом повернулся, чтобы осмотреть ее. Там не было глубоких порезов, только огромный, уже начавший багроветь синяк и несколько ссадин от удара. Он как мог протер их антисептиком, а затем намазал обезболивающей мазью. Натянуть после всего этого футболку было довольно просто.       Он откинулся на кровати, полностью обессиленный. Дыхание было прерывистым, тело дрожало. Но раны были обработаны. А новые вещи надеты.       «Вот так, Такемичи. Ты справился», — прошептал он. В его голосе звучала усталость, но и гордость. Он посмотрел на свои руки – маленькие, детские, но казавшиеся такими сильными сейчас. Он был один, но он был готов. Готов к тому, что ждет его впереди.       Он закрыл глаза, пытаясь унять пульсирующую боль. В голове начали роиться мысли. План. Ему нужен был план. Как он будет жить дальше? Что делать со школой? Как не допустить, чтобы Шиничиро снова погиб? Стоит ли сблизиться с «драконами»?       Но сначала... сначала ему нужно было отдохнуть. И поесть. Голод, который он чувствовал утром, теперь вернулся с удвоенной силой, пронзая желудок острыми спазмами. Он вспомнил пустые полки холодильника.       «Черт. Все-таки надо было сходить в магазин.» — пролетела мысль, а после Такемичи погрузился в беспамятство.       Первым ощущением, после пробуждения, была пульсирующая боль в ноге и тупая ломота в спине. Затем – голод, острый, сводящий желудок с ума. В комнате было темно, за окном уже сгущались сумерки, окрашивая небо в лиловые и оранжевые тона. Он проспал несколько часов, и каждый из них был наполнен тяжелым, беспокойным сном, где смешивались образы мертвого Шиничиро, улыбающегося Казуторы, стоящего в море крови, и пустые глаза Майки.       Медленно, с трудом, Такемичи поднялся, опираясь на изголовье кровати. Голова кружилась, но сознание было на удивление ясным, словно сон очистил его от дневного хаоса. Он подошел к окну, приоткрыл шторку. Город жил своей обычной жизнью, фонари зажигались один за другим, создавая мерцающий узор на фоне темнеющего неба. Этот мир был живым. И он, Такемичи Ханагаки, был здесь, чтобы сохранить его именно таким.       «План», — эта мысль пронзила его, как электрический разряд. Он не мог просто реагировать на события, как сегодня, бросаясь под ящик на инстинктах. Хаос и случайность – это путь к провалу, к новым трагедиям, которые он уже пережил бесчисленное количество раз, это уже было выяснено опытным путем. Ему нужен был четкий, продуманный план. Или хотя бы набросок для ближайших событий.       Он сел на подоконник, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза. В его сознании проносились сотни мыслей.       Что если он попытается сблизиться с Шиничиро? Стать частью его жизни, частью его круга общения. Тогда он будет рядом, когда наступит эта дата. Возможно, он сможет предотвратить само нападение на магазин. Он сможет повлиять на события изнутри, стать не просто спасителем, а другом.       Он помнил, что Шиничиро был старшим братом Майки, основателем «Черных Драконов». Он помнил, как его постоянно сравнивали с Шиничиро, как идеализировали его образ – «Майки непобедимый, но Шиничиро был еще круче». Но лично он никогда не был с ним знаком. Все, что он знал, было из рассказов и воспоминаний других, из обрывков информации, собранных в разных временных линиях. И вот теперь, он увидел его живым, слышал его голос. Это было странно, почти сюрреалистично, но в то же время невероятно притягательно. Возможность узнать этого человека по-настоящему, а не через призму чужих воспоминаний.       Инцидент в «S.S Motors»… Он помнил, что это произошло в середине августа. 14-го? Или 15-го? Точная дата ускользала, но это было незадолго до дня рождения Майки, 20 августа. Казутора и Баджи, два друга Майки, уже тогда были частью Тосвы, банды, которую Майки создал, чтобы защищать своих друзей.       Ирония судьбы заключалась в том, что они хотели украсть мотоцикл в подарок для Майки – тот самый CB250T, о котором Майки так сильно мечтал и отказывался ездить на чём-то другом. И еще большая ирония: Шиничиро, его собственный брат, как раз собирался подарить Майки этот байк. Трагическое стечение обстоятельств, которое привело к смерти и сломанным судьбам.       Если бы он сблизился с ними, он мог бы предотвратить это. Если бы он подружился с Баджи и Казуторой, то мог бы поговорить с ними, отговорив от глупой затеи. Объяснить, что Шиничиро — брат Майки и он сам собирается подарить ему байк. Или просто отговорить их от кражи, найти другой способ порадовать Майки. Он мог бы стать тем, кто изменит эту часть истории, а после исчезнуть.       Но тут же, словно холодный душ, на него обрушились сомнения. И эти сомнения были не о его собственной боли и рисках. Они были о них. О Казуторе, который ещё не потерялся в своей ненависти, о Баджи, который ещё не был поглощен чувством вины, о Майки, который еще не знал, что такое потеря по настоящему близкого человека, которая сломает его. И о Шиничиро, который мог добиться бы много, не случись трагедия.       «Что если они привяжутся ко мне?» — эта мысль была самой мучительной. Он знал, что рано или поздно ему придется уйти. Его миссия – спасти, а потом исчезнуть, чтобы не нарушать временную линию ещё сильнее своим присутствием, чтобы не создавать новых парадоксов. Он был путешественником во времени, тем, кто просто хотел изменить чужие ошибки. И для этого мира он был чужим, это было главным.       Он вспомнил лица своих друзей из будущего, их отчаяние, их боль, когда он только появившись исчезал или умирал. Он видел, как его уход оставлял зияющие дыры в их жизнях, как его смерть становилось новой раной. Он видел, как Чифую страдал по ночам, как Дракен пытался держаться и поддерживать остальных, как Казутора винил себя в его смерти. Он видел, как его исчезновения, даже если они приводили к улучшению будущего, все равно оставляли след в сердцах тех, кто его знал.       И он не мог, просто не мог причинить такую боль этим светлым людям. Шиничиро, который нес на себе груз ответственности за своих близких, который был легендой преступного мира. Майки, который был еще ребенком, но уже нес в себе семена будущей тьмы, и которому предстояло пережить слишком много. Если Такемичи сблизится с ними, а потом исчезнет, что они будут чувствовать? Еще одну потерю? Еще одно предательство? Он оставит в их жизни очередную рану?       Его душа, выжженная дотла событиями, которые еще не произошли, не могла вынести мысли о том, чтобы причинить им такую боль. Он был здесь, чтобы спасать, а не ранить. Он был здесь, чтобы предотвратить их страдания, а не добавлять к ним новые, пусть даже непреднамеренные.       «Я не могу быть их другом, — подумал он, и эта мысль была горькой, как полынь, и тяжелой, как свинец. — Я не могу позволить им привязаться ко мне. Это будет слишком жестоко».       Он был всего лишь ребенком, и хотя его разум был полон опыта и знаний, его физические возможности были ограничены. Он был не тем, кто мог бы легко влиться в компанию старших подростков, уже сформировавших свой круг и свои убеждения. Это потребует огромных усилий, постоянного притворства, лжи. И даже если он преуспеет, даже если он станет частью их мира, что потом? Как он сможет уйти, не оставив после себя еще больше боли?       Нет. Эмоциональная привязанность, которую он мог бы вызвать, была слишком опасной. Для них. Он не мог рисковать их будущим ради своего желания быть частью чего-то, ради своего эгоизма.       Он открыл глаза. Взгляд его был тяжелым, полным усталости, которая не имела ничего общего с физическим истощением. Он уже проходил через это. Через попытки сблизиться, через попытки изменить все. И каждый раз это приводило к новым трагедиям, к потерям тех, кто вообще не должен был быть мертв. Он не мог позволить себе снова пройти через это эмоциональное пекло. Он был здесь не для того, чтобы заводить друзей, а для того, чтобы спасать.       Его цель на ближайшие несколько месяцев была ясна: Шиничиро. Только Шиничиро, который должен жить. И способ спасения должен быть максимально аккуратным, чтобы никто не пострадал.       На этом размышления о первом варианте закончились, оставляя после себя лишь тяжелый осадок и осознание неизбежного одиночества.       Такемичи прикрыл глаза, чувствуя, как веки тяжелеют от усталости, но мозг продолжал лихорадочно работать. Он не мог позволить себе роскошь просто уснуть, не выстроив в голове хотя бы примерную архитектуру своего будущего.       Он перешел ко второму варианту спасения — пути «призрака».       Этот план казался более... безопасным для временной линии. Суть была проста: не входить в жизнь Шиничиро, не знакомиться с членами «Токийской Свастики», которые в это время уже вовсю гоняли по улицам, и не пытаться стать «своим». Вместо этого — появиться в мастерской «S.S. Motors» ровно в тот момент, когда Казутора замахнется, и вырвать жизнь Шиничиро из лап смерти. А затем — раствориться в ночи, не оставив ни имени, ни адреса.       «Если я выберу этот путь, — размышлял Такемичи, глядя в потолок, где плясали тени от уличных фонарей, — я минимизирую ущерб. Я не стану для них кем-то важным. Я видел, как Майки реагирует на потери. Я видел, как пустота в его сердце засасывает всё живое вокруг. Если я стану его другом, а потом "умру" или брошу его, не станет ли это еще одним кирпичиком в стене его безумия?»       Эта мысль пугала больше всего. Он не хотел становится причиной чьей-то боли. Его присутствие в этой эпохе само по себе было аномалией. Он был как инородное тело в живом организме: иммунная система истории могла отреагировать слишком непредсказуемо.       «Я просто толкну его, — шептал он, словно репетируя. — В ту секунду, когда Казутора ворвется с этим чертовым ключом, я должен быть там. Я просто оттолкну Шиничиро в сторону. Казутора промахнется. Шиничиро узнает его. Драки не будет — Шиничиро слишком любит этих парней, он поймет их глупый порыв. Он не вызовет полицию... или вызовет? Нет, Шиничиро Сано не такой. Он обнимет их, отругает и предложит подарить этот чертов байк вместе.»       Но тут же возникли новые сомнения, еще более мрачные.       «А что, если Казутора не остановится? Что, если в панике он успеет ударить ещё раз? Или Баджи, пытаясь защитить друга, сделает что-то непоправимое? Я сейчас — не тот боец, который может выстоять против испуганных подростков. Мои рефлексы заперты в этом теле, которое едва слушается после сегодняшнего. И самое главное — Казутора. Даже если он не убьет Шиничиро, сам факт попытки кражи у брата своего лучшего друга... это сломает его психику. Он все равно будет чувствовать вину. Он все равно может возненавидеть Майки или Шиничиро за то, что они "заставили" его чувствовать себя ничтожеством».       Такемичи перевернулся на бок, игнорируя вспышку боли в раненой ноге.       «Я никогда не знал Шиничиро лично. В будущем его имя произносили с придыханием, как имя святого. Его сравнивали со мной... или меня с ним. Говорили, что мы похожи — оба не умеем драться, но умеем вести за собой. Но это ложь. Он — легенда, основатель "Черных Драконов", человек, объединивший поколения. А я? Я просто парень, который пытается склеить разбитую вазу. Если я спасу его и исчезну, я сохраню легенду. Я сохраню сердце Майки в целости. Шиничиро — это тот клей, который держит их всех вместе. Если он будет жив, Баджи не придется совершать самоубийство, чтобы спасти друзей, Изана не будет скрывать свою злость на Эмму и она не погибнет, Дракен не окажется мертвым...»       Список спасенных в таком случае жизней рос в его голове, и от этого становилось еще тяжелее. Ответственность давила на плечи, мешая дышать.       «Но если я просто "призрак", я не смогу контролировать то, что будет дальше. Я спасу его в тот день, а что случится на следующий? Или через месяц? Если я не буду рядом, я не узнаю, куда повернет история. Но сближаться... нет, это слишком опасно для них. Я видел, как люди, которые любят меня, страдают. Я — магнит для неприятностей. И я понимаю, что чем меньше связей, тем меньше боли при разрыве, но все же так хочется быть рядом в их счастье.»       Он представил себе этот момент: темная мастерская, запах масла и бензина, звон разбитого витринного стекла. Он стоит в тени, ждет. Вот появляется Казутора, его глаза безумны от страха и адреналина. Вот выходит Шиничиро, сонный, ничего не подозревающий. Рывок. Удар приходится в пустоту или в плечо. Такемичи падает, перекатывается и бросается к выходу, пока они не успели разглядеть его лицо.       «Да, это единственный способ, — решил он, чувствуя, как в груди разливается холодная решимость. — Я не буду искать встречи с Шиничиро до этого дня. Я не пойду в мастерскую завтра, хотя он звал. Я не буду пытаться найти Майки или Баджи. Я буду тенью. Я буду ждать августа. Эти полтора месяца я потрачу на то, чтобы изучить их маршруты, не попадаясь на глаза и развить своё тело.»       Он понимал, что это означает полтора месяца абсолютного одиночества. В этом огромном доме, в этом городе, полном людей, которых он знает и любит, но к которым не может подойти. Это была цена спасения.       «Я просто оттолкну его. И убегу. Пусть они думают, что это был ангел-хранитель или просто случайный прохожий. Главное — результат. Шиничиро Сано должен жить. А Такемичи Ханагаки... Его в этой истории не существует».       С этой мыслью он почувствовал странное облегчение, смешанное с глубокой тоской. План был утвержден в его сознании. Теперь оставалось самое сложное — дожить до августа и не сойти с ума от тишины в пустых комнатах дома Ханагаки.       Постепенно он начал вспоминать о школе, куда он ходил до того, как его жизнь превратилась в бесконечный цикл смертей и перемещений. Сейчас он был двенадцатилетним мальчиком, который должен был посещать занятия. Но как? Как он мог сидеть за партой, слушать учителя, когда в его голове крутились мысли о спасении жизней, о предотвращении катастроф? Его знания, его опыт — все это было слишком далеко от мира обычных школьников.       Он вспомнил, как родители всегда говорили ему: «Учись хорошо, Такемичи. Это твой путь к успеху». Успех. Для них это означало хорошую работу, стабильную жизнь. Для него же успех теперь измерялся количеством спасенных жизней, количеством предотвращенных трагедий.       «Мне нужно как-то решить этот вопрос с родителями, — подумал он. — Я не могу просто игнорировать школу. Это вызовет подозрения. Но и ходить туда каждый день... это невозможно».       В его памяти всплыли разговоры о дистанционном обучении, о возможности сдавать экзамены экстерном. В Японии учебный год начинался 1 апреля и заканчивался в середине марта следующего года. Сейчас был июнь и короткие каникулы, Так что время перед началом второго треместра было. Но как убедить родителей? Они были заняты своей работой, своим успехом. Они не понимали его. Они не видели того, что видел он.       «Я должен придумать, как объяснить им это, — решил Такемичи. — Я не могу сказать им правду. Они не поверят. Они решат, что я сошел с ума. Но я должен найти способ. Может быть, сказать, что я хочу сосредоточиться на учебе, чтобы поступить в хороший университет? Или что мне нужно больше времени для саморазвития, для изучения чего-то, что поможет мне в будущем?»       Он представил себе разговор. Скорее всего это был бы один из тех самых, вежливых звонков, чтобы узнать жив ли он и хватает ли ему денег.       «Я могу сказать, что хочу заниматься самообразованием, — промелькнула мысль. — Что я хочу изучать историю, чтобы лучше понимать прошлое и настоящее. Или что я хочу заниматься спортом, чтобы стать сильнее. Это звучит достаточно правдоподобно для двенадцатилетнего парня».       Это было бы идеальным решением. Он мог бы учиться сам, в своем темпе, а в школе появляться только для того, чтобы сдать необходимые работы. Это позволило бы ему иметь больше свободного времени для его основной миссии.       «Я должен подготовиться к этому разговору, — решил Такемичи. — Я должен продумать все аргументы. Я должен быть готов к их вопросам и возражениям».       Он знал, что это будет непросто. Его родители были людьми старой закалки, для которых образование было священным. Но он был готов бороться. Ради Майки. Ради Хинаты. Ради всех тех, кого он мог спасти.       Такемичи встал, чувствуя, как нога ноет, но уже не так сильно. Голод давал о себе знать, но сейчас его мысли были заняты другим. Школа. Родители. План. Он должен был действовать. И действовать быстро. Время шло, и каждый день приближал его к роковой дате.       Он посмотрел в окно, на огни города. Где в лиловых сумерках, среди спутанных проводов и гудящих автоматов с напитками, медленно растворялся гул машин и группа подростков, перебивая друг друга, прошла в свете фонарей, оставляя в воздухе обрывки смеха и радостные возгласы.       Голод напомнил о себе глухим ворчанием под рёбрами, поэтому Такемичи, спрыгнув с подоконника, медленно побрел к шкафу. Ярко-желтая футболка, пропитанная кровью, валялась на полу. Он брезгливо отпихнул ее ногой. Выбрал что-то более нейтральное: темную, свободную толстовку с капюшоном и длинные спортивные штаны. Они должны были скрыть бинты на ноге и синяк на спине.       Каждое движение отдавалось дрожью по всему телу, но он старался двигаться плавно, чтобы не привлекать внимания к своей хромоте. Он натянул носки, затем новые кроссовки, с сожалением посмотрев на белые кеды, пропитавшиеся его кровью. Взял кошелек, проверил, сколько денег осталось на карте. Родители исправно пополняли счет, но он редко пользовался наличными. Сейчас ему нужны были монеты для автомата с напитками, если вдруг захочется чего-то, кроме воды.       Выходя из дома, он почувствовал легкое головокружение. Воздух был теплым, влажным, ночным. Уличные фонари уже горели в полную силу, отбрасывая длинные тени. Он старался держаться в тени, сливаясь с ней.       Путь до ближайшего круглосуточного магазина был недолгим, но для Такемичи он казался бесконечным. Каждый шаг давался с трудом. Раненая нога ныла, и он чувствовал, как бинты натирают кожу. Он шел, прислушиваясь к каждому звуку, оглядываясь по сторонам и уже жалея, что не заказал доставку. Паранойя, выработанная годами жизни в опасности, обострилась после встречи с подростками в переулке. Он не хотел снова столкнуться с кем-то, кто мог бы задать вопросы или, что еще хуже, причинить вред.       В голове продолжали крутиться мысли о плане. Полтора месяца. Это не так много, чтобы подготовиться к решающему моменту. Ему нужно было стать сильнее, быстрее. Но как? Он не мог тренироваться в полную силу с раненой ногой. И он не мог позволить себе быть замеченным.       «Школа, — промелькнула мысль. — Завтра нужно будет позвонить родителям. Как я им это объясню? Они не поймут. Они всегда хотели, чтобы я был "нормальным". Но я не нормальный. Я никогда не был нормальным».       Он дошел до конбини. Яркий свет неоновых вывесок резанул по глазам. Внутри было пусто, только молодая девушка за кассой, уткнувшаяся в журнал. Такемичи взял корзинку и медленно пошел вдоль полок. Он выбирал еду с запасом, часть из которой не требовала готовки: онигири, сэндвичи, лапша быстрого приготовления, несколько батончиков и бутылка воды. Немного овощей и мяса для кацудона. Его взгляд скользнул по полке с энергетическими напитками, но он отдернул руку. Ему нужна была ясность ума, а не искусственный стимулятор.       Расплатившись, он вышел из магазина, чувствуя тяжесть пакета в руке. Небольшая победа. Он справился. Теперь оставалось только вернуться домой, поесть и попытаться уснуть.       Обратный путь был еще тяжелее. Усталость накатывала волнами, и каждый шаг требовал огромных усилий. Он чувствовал, как его веки тяжелеют, как мир вокруг начинает расплываться. Он был так близок к дому. Всего несколько кварталов.       Он свернул в переулок, тот самый, где утром его чуть не ограбили. Здесь было темнее, чем на главной улице, и тише. Только шелест листьев на ветру и далекий гул машин. Такемичи ускорил шаг, насколько это было возможно с его раненой ногой. Он хотел поскорее оказаться за дверью своего дома, в безопасности.       Внезапно, из тени, что-то мелькнуло. Быстро, бесшумно. Такемичи не успел даже среагировать. Он почувствовал сильный, резкий удар в затылок. Мир взорвался вспышкой боли, а затем начал рассыпаться на миллионы осколков. Пакет с едой выскользнул из его ослабевших пальцев, рассыпая продукты по грязному переулку.       Он попытался удержаться на ногах, но тело не слушалось. Ноги подкосились, голова закружилась. Последнее, что он увидел, было темное пятно, склонившееся над ним, и смутный силуэт человека, который, казалось, был выше и крепче, чем обычный подросток. В воздухе витал легкий запах сигарет и чего-то еще, неуловимого, но знакомого.       Затем мир погрузился во тьму.