Ошибка, которую я выбрал сам

Два часа спустя после ухода Деку. Кацуки Бакуго ненавидел совпадения. Не тупую случайность вроде «ой, мы одновременно зашли в лифт» — плевать он хотел на это. А моменты, когда какая-то херня происходила именно тогда, когда он уже почти перестал прокручивать в голове одни и те же идиотские воспоминания. Неважно, было ли это когда он наконец засыпал после шестнадцатичасовой смены, когда смотрел в одну точку в комнате отдыха после сложной операции или когда случайно бросал взгляд на дверь приемного покоя, стоило мельком услышать о прибытии спецотряда: память подкидывала ему давно пережитые картинки сама собой. Без предупреждения они врезались в сознание в самый неподходящий момент и бесконечный круг из смеси вины, злости и сожаления начинался заново. Проходили дни, недели и годы, в которые Бакуго заставлял себя думать исключительно о работе, но стоило этому веснушчатому лицу оказаться так близко перед ним, и Кацуки снова там. В том дне и в том моменте, снова переживает уже давно прошедшие события. Он успел возненавидеть эту особенность собственного мозга — зацикливаться и пережевывать одно и то же, как потерявшую вкус жвачку, которую не получалось выплюнуть. Он убеждал себя, что ему плевать, что зеленая макушка — просто еще один парамедик, каких в больнице десятки, и что все эти воспоминания пора оставить в прошлом и двигаться дальше. Но на этот раз жизнь подкинула новую встречу и вместе с тем новый повод для того, чтобы старая рана снова заныла. — Я не знаю, где вы берете стажеров, но этот парень, кажется, вообще не понимает разницы между скальпелем и ложкой, — прозвучал женский голос, но Бакуго не смотрел на собеседницу, предпочитая ей вид из окна комнаты отдыха. На втором этаже Больницы Бест Джинса было тихо. Почти слишком тихо для середины дня, когда внизу, в приемном покое, обычно творился адский цирк — хлопали двери, орали санитары, кто-то плакал, кто-то ругался, а стойка регистратуры тонула в горе бумажек и перепалках с посетителями. Но здесь, в коридоре хирургического отделения, всё было иначе: кафель блестел под ровными рядами светильников, эхо шагов терялось в стенах, а воздух казался густым и неподвижным. Пахло здесь не кровью и хлоркой, как любят представлять в фильмах, а чем-то более стерильным и безликим — антисептиком для рук, который въедался в кожу после двадцатого мытья за смену, дешевым зерновым кофе из автомата, чей кисловатый запах смешивался с пластиком одноразовых стаканчиков, и той особенной усталостью, которая бывает только у тех, кто уже успел заступить на смену и получить по лицу от жизни. Больница Бест Джинса была странным местом. Снаружи она выглядела как обычное медицинское учреждение — белые стены, синие полосы по периметру, стеклянные двери, через которые видно вечно занятую стойку регистратуры, спешащих медсестер и потерянных посетителей с папками анализов в руках. Но внутри всё было будто спроектировано человеком, который ненавидел архитектуру и хотел отомстить всем, кто когда-либо сюда войдет. Первый этаж отдали под приёмный покой, травмпункт, диагностику и ординаторские — самое шумное и людное место, где иллюзия порядка еще хоть как-то сохранялась только к концу рабочего дня. Второй этаж полностью заняли заняли операционные, комнаты отдыха и несколько палат для тех, кому требовался дополнительный контроль лечащих хирургов. Третий этаж — основная часть палат и реанимация в другом крыле, куда посторонних не пускали даже под дулом пистолета. А морг, к счастью, вынесли в подвал отдельного здания на другой стороне территории — Бакуго знал об этом, потому что ходил туда трижды по работе, и каждый раз клялся, что лучше умрет, чем спустится туда снова. Навигация внутри больницы была отдельным видом пытки — таблички с указателями, написанные на двух языках, крепились на стенах, подвешивались к потолку и лепились прямо на двери, но чаще всего вели не туда, куда надо. Стажеры блуждали по коридорам по часу, пока старшие давно выучили все маршруты наизусть и перемещались по больнице с закрытыми глазами, полагаясь на мышечную память. В общем, даже в самых классных передовых больницах оставались свои заскоки и неидеальности. — Ты меня слушаешь? — снова спросила девушка. — Нет, — честно ответил Бакуго, отрывая взгляд от окна. Напротив него, облокотившись на подоконник, стояла Мина Ашидо — анестезиолог, которой почему-то казалось, что они с Кацуки друзья. — Я говорю про того парня из ординатуры, — она закатила глаза, — ну, который на прошлой неделе перепутал пробирки с анализами. Ему теперь месяц запрещено приближаться к лаборатории, представляешь? — Не представляю. Потому что мне плевать. — А не должно быть! — Мина взмахнула руками так, что её розовые волосы разлетелись в стороны. — Это твоя команда, Бакуго. Ты здесь хирург. Тебе НЕ плевать, кто как работает. — Я хирург для гетероморфов. Меткий Стрелок здесь главный и все еще жив-здоров, — поправил он, не повышая голоса. — Кому ты чешешь. Мы все видели, как он недавно советовался с тобой по поводу кого-то из пациентов, — закатила глаза Ашидо. — К тому же, ты и людей без мутаций оперируешь, хренов трудоголик. То, что для гетероморфов ты единственный, не отменяет того, что ты не выбираешь, кого спасать. — Да какая к черту разница, обычный человек или с мутацией? — Бакуго надоел этот разговор. — Если этот долбаный ординатор еще раз перепутает анализы моих пациентов, я лично заставлю его съесть эти пробирки вместе со стеклом. — Жестоко. — Зато эффективно. Мина хмыкнула и оттолкнулась от подоконника, направляясь к автомату с кофе. — Слушай, а ты видел того парамедика? Ну, главного из спецотряда. У него еще волосы зеленые. Говорят, благодаря его причуде у них за месяц работы ни одного летального исхода, а ведь они не работают со штатными случаями: у них что ни вызов, то какой-то трындец. Бакуго почувствовал, как у него заныло плечо — старая травма. Глупое, иррациональное раздражение, которое не имело ничего общего с логикой. — Видел, — сказал он коротко. — Мимоходом. — У него красивые глаза! — заметила Мина, нажимая кнопку «латте». — И руки... поджарые, с четким рельефом. Не культурист, но форма отличная. Ты не заметил? — Я не смотрю на чужие руки. — А зря. По рукам многое можно понять. Например, если у человека шрамы на обеих руках, значит, он пережил какое-то дерьмо, — она забрала стаканчик и сделала глоток. — Ты не знаешь, как он их получил? — Откуда, блять, мне знать? — огрызнулся Бакуго, чувствуя, как голос становится громче, чем нужно. — Я с ним не разговаривал. Мина подняла брови, но промолчала. Она умела чувствовать грань, за которую лучше не заходить. По крайней мере, пока Кацуки не выпьет свой первый утренний (или обеденный) кофе, в котором от кофе одно название — кто вообще готовит фраппе, добавляя в кружку пять ложек сахара, молоко, сливки, карамельный топпинг и посыпку, а потом пьет его с таким лицом, как будто ему все в жизни остопиздело? Хотя сегодня Бакуго предпочел своему обычному кофе минералку — зря вспомнил о морге. — Ладно, — закинув пустой стаканчик из-под кофе в мусорное ведро, Мина развернулась и пошла к выходу, — я в лабораторию. Если понадоблюсь — ищи во второй. — Иди уже. Она ушла, оставив Бакуго одного в комнате отдыха, которая вдруг стала слишком гулкой и пустой. Он допил остатки минералки и смял бутылку в кулаке, слушая, как пластик хрустит под пальцами. Дело было не в том, что он не знал, что Деку здесь работает. Знал, конечно. Больница Бест Джинса не какая-то захудалая клиника на окраине, здесь работают лучшие, а Деку всегда был лучшим, даже когда сломал себе конечности, потерял подвижность пальцев и даже когда Всемогущий смотрел на него с той дурацкой смесью гордости и вины, от которой у Бакуго до сих пор сводило зубы. Он знал, но до сегодняшнего дня Деку существовал где-то в параллельной реальности — на первом этаже, в приемном покое, на парковке, в кабинете у Джинса или Всемогущего. Внизу, куда Кацуки спускался только по работе: забрать анализы, подписать бумаги, получить новый график дежурств — редко, мельком, по делу, ни одной лишней секунды, чтобы случайно столкнуться нос к носу. И вот этот веснушчатый придурок взял и появился на втором этаже. — Какого хрена он тут забыл? — пробормотал Бакуго себе под нос, хотя ответ знал. Комната отдыха для хирургов. Каминари. Кофе. Деку просто пришел за этим гребаным кофе и случайно наткнулся на них. На него. И Бакуго до сих пор не мог понять, как должен был себя вести. Они не виделись несколько лет — не разговаривали, не пересекались, и это было нормально. Так было проще: не нужно было думать о том, что сказать, куда смотреть и стоит ли вообще что-то говорить, потому что проще всего было просто не встречаться вовсе и делать вид, что прошлого не существовало. Но сегодня этот придурок стоял в двух метрах, смотрел на Кацуки своими изумрудными глазищами и нагло делал вид, будто они не знакомы. Бакуго до сих пор не мог понять, зачем Деку это сделал. Он прокрутил в голове тот момент раз десять, пытаясь найти хоть какой-то смысл в этом спектакле: Деку протянул руку, сказал «рад знакомству», и у него дрожали пальцы — Кацуки заметил это сразу, потому что не мог не заметить, хотя лучше бы не замечал. Но это дрожь была не от того свежего ушиба, не от ортеза на предплечье, а от чего-то другого — от напряжения, от страха, а может, от какой-то дурацкой, необъяснимой тупости, которую Деку никогда не умел скрывать. Но зачем притворяться, что они чужие? Чтобы не объяснять Каминари, откуда они знают друг друга? Чтобы не вспоминать, почему не общаются? Или просто потому, что тупой Деку решил, что так будет проще для них обоих, опять не спросив мнения Бакуго? А Кацуки стоял как истукан — не пожал руку, не послал нахер, даже не улыбнулся своей коронной злой ухмылкой, от которой у стажеров подкашивались колени. Он просто стоял и смотрел, не в силах вымолвить ни слова, пока Каминари не похлопал его по плечу и не вернул в реальность. — Пришел и ушел, — сказал он вслух, хотя рядом никого не было. — Похер. «Не похер», — шепнул внутренний голос, но Бакуго затолкал его туда, где хранились все остальные ненужные мысли. Их было много.

***

Следующие два дня прошли в странном, тягучем режиме. Бакуго терпеть не мог неразбериху, а тут в голове не оставалось ни одной разборчивой мысли. Он ловил себя на том, что, проходя мимо коридора, ведущего к лестнице на первый этаж, замедлял шаг, или смотрел в окно комнаты отдыха через какое-то время после поступления пациента от спецотряда. Не потому, что хотел кого-то увидеть. Просто... потому что. Или потому что там могла мелькнуть зеленая форма. Или светлые волосы Каминари, который уже не первый день таскался за Деку, как щенок, которому дали вкусняшку. Это вообще бесило отдельно: Каминари — сотрудник под его началом, он не должен шляться по больнице с каким-то парамедиком вместо того, чтобы работать. — Кого ты вечно высматриваешь? — спросил голос с дивана. Киришима Эйджиро — хирург, который, по мнению Бакуго, должен был работать в цирке, а не в больнице, — сидел, развалившись, и листал что-то в телефоне. — Никого, пейзаж красивый, — «на отвали» ответил Кацуки, даже не оборачиваясь. — Там дождь, Бакуго. — И что? — Ну, ты ведь терпеть не можешь дождь. Говоришь «это говно, а не погода», зашториваешь окна и идешь делом заниматься. Какова вероятность, что вина этой неприязни — твоя причуда? — прозвучал шутливый риторический вопрос. Бакуго наконец развернулся, готовый выдать порцию оскорблений, но Киришима просто ждал ответа, не убирая с лица своего обычного дурацкого выражения. — Отвали, — процедил Кацуки. — Работы мало, вот и шатаюсь без дела. — Правда? — Эйджиро приподнял бровь. — А мне казалось, у нас всегда полно работы. — С обычными людьми — да, — Бакуго подошел к холодильнику, открыл его и уставился на пустые полки. — С гетероморфами все сложнее. Вчера было три операции, сегодня — одна. Завтра, может, будет две. — График еще не сделали? М-да, врачебный адвент-календарь, — присвистнул Киришима. — Кажется, раньше ты меньше об этом парился. — Раньше у меня не было команды идиотов, которые путают анализы. — А сейчас есть? — Сейчас есть Каминари. Они оба замолчали, переваривая эту фразу, после чего Киришима тихо засмеялся: — Да ладно тебе, Денки ведь старается. Он просто... специфический. — Он — придурок, — отрезал Бакуго, закрывая холодильник. — Но теперь он придурок из моей команды. Поэтому если он еще раз подойдет к тому парамедику вместо того, чтобы работать, я лично оторву ему ноги. Эйджиро перестал смеяться. — К какому парамедику? — К зеленому, блять. Из спецотряда. — А, который их главный? — Киришима почесал затылок. — Денки как-то упоминал его. Говорит, он крутой. — Денки обо всем говорит, — Бакуго засунул руки в карманы и сжал там кулаки, потому что держать их без дела было непривычно. — Включая разговоры о своих детских мечтах стать супергероем. Это не показатель чьей-то крутости. — А он разве не супергерой? — Киришима притворно удивился, хотя глаза у него смеялись. — Он хирург. Это работа. Не к чему приплетать сюда мультики. — Ты тоже хирург, но иногда я видел, как ты делаешь вещи, которые не снились никаким супергероям из топовых фильмов. Бакуго не нашел, что ответить. Киришима оказался прав, но признавать правоту кого-то, кроме себя, Кацуки не умел, поэтому он резко развернулся в своих черных кроксах, на которые его не так давно подсадили Мина с Киришимой (и втихаря навешали силиконовые брелки, залив суперклеем, чтобы Бакуго не мог их снять), и направился к выходу. — Ты куда? — крикнул Эйджиро ему вслед. — У тебя ведь сегодня одна операция! — В отличие от некоторых, мне всегда есть, чем заняться. Он вышел в коридор и почти сразу налетел на Каминари, который сидел на подоконнике и листал что-то в телефоне. Черный врачебный костюм — тот, что Бакуго дал ему два дня назад, — висел на плечах Денки мешком, будто он до сих пор не привык к обновке и надевал ее через раз, как чужую одежду. Хотя нет, присмотревшись повнимательнее, Кацуки заметил, что этот электровеник уже успел прицепить на форму маленькие нашивки с молниями. Вообще он считал «детским садом» то, что вся его команда сопротивлялась однотонной форме, пытаясь разнообразить ее брошами, нашивками, наклейками и яркими вставками. Но однажды, совершенно неожиданно для всех и прежде всего для себя, Бакуго передумал и добавил своей форме оранжевые вставки — на рукавах, плечах, штанинах, воротнике, а заодно заменил все пуговицы на оранжевые. Он никогда не объяснял, почему так сделал, и никто не решался спросить, но с тех пор Кацуки стал намного спокойнее относиться к небольшим модификациям штатного костюма у своих подчиненных. — Чего без дела? — буркнул Бакуго, нависая над ним, будто сам последние полчаса не провел в комнате отдыха. — Жду, — Каминари даже не поднял головы, только пальцем по экрану провел. — Успешной карьеры сидя не дождешься, чтобы ты знал. — Эй, ну почему сразу сидя? — Денки наконец соизволил оторваться от телефона и посмотрел на Кацуки. — Вообще-то Мидория обещал зайти сегодня, спросить кое-что про вчерашнего пациента. Бакуго медленно выдохнул сквозь зубы. — Ты говорил с ним? — Ну да. Вчера на перерыве он приходил навещать того гетероморфа, которого мы спасли, — Каминари наконец поднял взгляд, и в глазах мелькнуло что-то вроде гордости. — Представляешь, он вообще всех своих пациентов навещает. Говорит, это важно — видеть, кому ты помог, чтобы не выгореть. Полезная привычка, не думаешь? — Сентиментальная херня, — процедил Кацуки. — Ты врач, а не нянька. Твое дело — прооперировать, а не сюсюкаться. — Ну конечно, чего я ожидал, — недовольно буркнул Каминари, но в следующий миг задрал нос: — Эмпатия — тоже часть работы врача! Вообще-то пациенты так даже быстрее идут на поправку, это подтверждено! Скину тебе потом, уважаемые исследования между прочи... — Если ты хочешь совершенствоваться как хирург, а не как психолог, иди и займись делом, а не эмпатией, — перебил Кацуки его неважную тираду, повышая голос ровно настолько, чтобы Каминари немного сжался. — На случай, если у тебя не хватает на это мозгов, я взорву истории болезней последних трех поступивших пациентов и тебе придется переписывать их прямо сейчас. От руки. — У тебя нет лицензии на использование причуды, тебя в бобик загребут, — бросил Каминари, поспешно спрыгнул с подоконника и крикнул вслед, поспешно ретировавшись, пока выражение лица Бакуго не стало напоминать разъяренного медведя: — Все-все, я понял! Но если Мидория придет, а меня не будет — скажешь ему, что я отлучился по уважительной причине, ладно?? Бакуго не ответил. Просто смотрел, как Каминари бежит к левой лестнице, сверкая пятками и размахивая руками, словно он только что выиграл спор, которого никто не замечал. Кацуки проводил его взглядом без особого интереса и уже собирался двинуться в противоположную сторону, возвращаясь к отложенным делам, как вдруг заметил в конце коридора знакомую зеленую футболку со светоотражающими полосками. Деку стоял около правой лестницы, у стены напротив палаты недавно очнувшегося гетероморфа, и сосредоточенно писал что-то в планшете, иногда отвлекаясь на что-то в своих записях. Сосредоточенный, с чуть нахмуренными бровями и со своими дурацкими веснушками сегодня он снова надел ортез на пострадавшую руку — похоже, внутри больницы, где ему лангету и выдали, совесть не позволяла Изуку снять ее и притвориться, что всё в порядке, хотя Бакуго был уверен, что вне работы этот придурок уже натянул бы обычную одежду и делал вид, что у него ничего не болит. Было заметно, как собственные пальцы Деку не слушались — слишком медленные, слишком осторожные движения, словно каждое нажатие на экран причиняло ему ощутимую боль, хотя выражение лица оставалось абсолютно ровным. Бакуго замер. Он не собирался подходить, не собирался смотреть и уж тем более не собирался анализировать, почему при виде этого придурковатого парамедика у него перехватило дыхание точно так же, как и несколько дней назад. Но Деку, будто почувствовав на себе взгляд, поднял голову — его зеленые глаза, эти идиотские, изумрудного цвета глаза, слишком яркие для обычного человека, на секунду потеряли фокус, а затем на знакомом лице появилась фальшивая, натянутая дежурная улыбка, та самая, которую Бакуго успел возненавидеть: «я тебя не знаю, мы впервые встретились, проходите мимо, здесь нет ничего интересного». Кацуки почувствовал, как при одном взгляде на его выражение лица внутри него закипает глухая, беспомощная злость, которую он не мог объяснить и тем более контролировать, потому что она не имела под собой никакой рациональной причины — просто Деку стоял там и делал вид, что они чужие, и это действовало Кацуки на нервы. Хотя, если подумать, Бакуго сам не знал, хочет ли он, чтобы было наоборот. Чтобы этот дурак подошел, спросил «как дела» или, может, проявил желание помириться, — и тогда уже только Кацуки предстояло бы решать, принимать эти извинения или посылать их нахер. Проще было, когда Деку не было в поле зрения — когда он существовал только в голове, в воспоминаниях и в тех тупых снах, после которых хотелось разбить кулаки о стену. — Извините, у меня что-то на лице? — тихо поинтересовался Деку, снова уткнувшись взглядом в записи. Бакуго дернулся, будто его ударили. — Нет, — ответил он так же тихо. — Просто смотрю, как ты мучаешь себя и планшет. Выглядит жалко. — А. Спасибо. — Не за что. Они замерли в нескольких метрах друг от друга, и это расстояние казалось одновременно и слишком маленьким, и непреодолимым. В коридоре было пусто — никто не ходил, никто не смотрел, даже обычный больничный гул куда-то пропал, словно все звуки втянулись в эту паузу, не решаясь нарушить ее. Идеальный момент, чтобы сказать что-то важное, ударить или развернуться и уйти. Бакуго выбрал последний вариант. Он медленно развернулся и зашагал к лестнице, чувствуя, как напряжены плечи и как противно ноет что-то внутри, где-то под ребрами, хотя никакой объективной причины для этой боли быть не могло. Он спустился на первый этаж, прошел через приемный покой, не глядя по сторонам, и вышел на парковку — туда, где дышалось чуть легче, потому что кислород вокруг не был пропитан антисептиком и людскими страхами. Свежий воздух обжег лицо, но не принес облегчения, и тогда Кацуки со всей силы пнул бетонную стену, точнее, ту ее часть, что отделяла парковку от запасного входа — дурацкое, бесполезное занятие, потому что бетону, само собой, было плевать на его злость. Боль от удара резко вспыхнула в ноге, но это помогло хотя бы на секунду перестать думать о том, как дрожат его собственные пальцы. — Какого хрена, — прошептал он в пустоту, прислонившись затылком к ледяной стене — штукатурка была холодной и шершавой, впивалась в кожу тысячей мелких песчинок, но он не обращал на это внимания. — Какого хрена ты вообще здесь? Никто не отвечал.

***

Остаток дня прошел в тупом, механическом режиме, когда тело делает свою работу, а мысли бродят где-то далеко, никак не связанные с происходящим вокруг. Бакуго трижды перепроверил истории болезней — перелистал одни и те же страницы, хотя помнил их содержание наизусть еще с утра, — поругался с медсестрой из-за того, что она неправильно заполнила температурный лист, поправил график дежурств, прекрасно зная, что через час его все равно снова изменят, и даже согласился консультировать молодого ординатора, который принес анализы гетероморфа с нетипичной реакцией на анестезию. Парень трясся как осиновый лист, стоя перед ним с папкой в руках, и что-то долго объяснял про ферменты, про печень, про непредсказуемость мутаций — его голос то и дело срывался на писк, и Бакуго слушал его вполуха, только иногда кивая. На самом деле мысли Кацуки были далеко — не в этой палате, не в этих анализах, даже не в этой больнице. Он думал о том, что Деку стоял от него всего в нескольких метрах от него. О том, что тот выглядел уставшим: под глазами залегли тени и плечи были слегка опущены, хотя спина оставалась прямой — речь шла о той степени усталости, которую не скроешь за вежливой улыбкой. О том, как его пальцы — эти гребаные, покрытые старыми шрамами пальцы — дрожали, когда он пытался печатать на планшете, и как он явно не хотел, чтобы кто-то это заметил, но не мог контролировать. — ...и поэтому я думаю, что нужно снизить дозировку на двадцать процентов, — наконец закончил ординатор, выдыхая так, будто только что сдал самый страшный экзамен в своей жизни. — Снижай, — сказал Бакуго, не глядя на него. — Что-то случится — я возьму ответственность. Иди работай. Парень ушел, пятясь и кланяясь, чуть не споткнувшись о косяк, и Кацуки посмотрел ему вслед с тем странным чувством, когда человек только что стоял перед тобой, говорил, объяснял, а ты уже забыл, как его зовут. В самом деле, он не мог вспомнить имя этого ординатора, хотя тот представился в начале консультации, но Бакуго вдруг понял, что ему плевать — какая разница, как звали эту зелень, если мысленно он уже и сам давно принял решение о снижении дозировки еще до того, как парень открыл рот. «Неважно, — сказал он себе. — Работа важнее». Это было неправдой, но он с трудом убеждал себя в обратном.

***

Вечером, уже почти перед концом рабочего дня, Бакуго заполнял документы у стойки на первом этаже, когда снова наткнулся на Каминари, который стоял у окна в конце коридора и с кем-то разговаривал — судя по движениям рук и легкому потрескиванию в воздухе, его эмоции лились через край. — ...а он такой: «Денки, ты можешь это сделать, потому что ты единственный, кто может». И я сделал! Я реально сделал! Ты бы видел его лицо, когда я... — Когда ты что? — спросил Бакуго, подходя ближе. Каминари обернулся. Рядом с ним опять стоял Деку с ортезом на руке и его дурацким выражением лица «ой, я случайно здесь оказался, извините». — Бакуго-сан, — Деку сделал шаг назад, словно его застукали на месте преступления. Это обращение ужасно резануло по ушам Кацуки, будто он впервые в жизни услышал свою фамилию. — Никаких «санов», — рыкнул он. — Что ты здесь забыл? — Я... искал Каминари-сана. Хотел спросить, не нужно ли ему помочь с... — С чем? — Бакуго перевел взгляд на Денки. — Ты что, не можешь сам разобраться? Ты врач или дебил? — Не ругайся так, я уже все сделал, — улыбнулся Каминари. — Мидория просто очень вежливый. Он всегда предлагает помощь, это у него в крови. — Лезть не в свои дела тоже у него в крови, — Бакуго скрестил руки на груди. — Ты уверен, что тебе здесь рады? — Я не хотел мешать, — ответил Деку, и в его голосе проскользнула та самая мягкая нотка, которую Кацуки помнил слишком хорошо. — Просто... я услышал, что сегодня у вас были проблемы с тем пациентом, с переливанием, и вспомнил, что у меня есть кое-какие записи по этой теме. Старые. Еще с университета. — Записи? — Ну да. По гетероморфам. Всемогущий давал мне доступ к своей библиотеке, и там были... в общем, я подумал, что Денки-сану может пригодиться. Бакуго хотел сказать что-то резкое — перебить, развернуть, прогнать. Но вместо этого он просто стоял и смотрел, как Деку протягивает Денки папку с бумагами — старую, потрепанную, с аккуратной надписью «Гетероморфы: редкие случаи» на обложке. — Здесь есть глава про электрическую проводимость тканей. Может, тебе пригодится в работе, — Изуку говорил тихо, почти шепотом, словно боялся, что кто-то услышит. — Я... я не хочу мешать. Просто оставлю это и уйду. Каминари хлопнул папкой по ладони, довольно улыбнувшись, и тут же остановил Деку: — Слушай, Мидория, а ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? — Отдыхаю? — удивленно моргнул Изуку. — Ну да. Отдыхаешь. Типо... не работаешь, не спасаешь людей и просто занимаешься чем-то отличным от больничной суеты, — начал загибать пальцы Каминари. — Я... — Деку замялся, почесал затылок. — Наверное. Иногда. — Звучит неубедительно. А давай с нами в боулинг? В пятницу вечером. Или в субботу. Когда у всех выходной. И Бакуго с собой прихватим. — У меня нет выходных, — отрезал Бакуго. — У тебя есть выходные, а проводить их в больнице — твой выбор, — автоматически выдал Денки, продолжая сверлить глазами Деку. — Так что скажешь? Деку неловко мялся на месте и переводил взгляд с Каминари на Бакуго и обратно, явно пытаясь найти вежливый способ отказаться. — Я не уверен, что смогу... У нас дежурство, потом отчеты, и вообще... — Вот! — Каминари ткнул в него пальцем. — «Отчеты»! Ты только что подтвердил, что тебе срочно нужен отдых. Какой здоровый человек в свободное время думает об отчетах? — Это называется ответственность, — тихо возразил Деку. — Это называется «вот-вот и здравствуй выгорание», — парировал Каминари. — Урарака говорила, ты после дежурства еще до ночи торчишь в больнице. Ты хоть нормально ешь? — Это не... Деку открыл рот и сразу же закрыл, не найдя слов возражения. Дело было не только в том, что у него нет времени нормально питаться — хотя на дежурствах действительно было не до долгих обедов, когда вызовы сыплются один за другим, — а в чем-то другом, более личном и неудобном для обсуждения. Из-за «небольших», как он их называл, проблем с беспрепятственным приемом пищи, связанных с тем, что пальцы не всегда его слушаются, Деку предпочитал есть в одиночестве, когда никто не смотрит и не приходится спешить. Ему было слегка неловко, поскольку выроненная вилка или как попало отрезанные куски пищи часто бросались в глаза и привлекали слишком много внимания. Деку не скрывал своей травмы, но и не афишировал её, не любил, когда на него смотрят с жалостью или сочувствием, поэтому на дежурствах он часто ограничивался тем, что можно съесть быстро и без лишних манипуляций руками — питьевыми йогуртами, которые не требовали открывания сложных упаковок, мягкими булочками, которые не нужно было резать, и всем тем, что можно проглотить незаметно, пока никто не видит этого дурацкого напряжения на его лице, когда пальцы отказываются слушаться. — В общем так, — не дожидаясь ответа, Каминари тихо хлопнул в ладоши, как будто выносил вердикт. — В пятницу в семь, адрес я скину. Приходи вместе со своей командой, Урараку зови, Ииду. Чем больше народу — тем веселее. Деку посмотрел на него с выражением лица человека, которого только что переехали поездом, но он еще не понял, что умер. — Ну... хорошо. Я спрошу. — Отлично! — Каминари повернулся к Бакуго, который все это время стоял молча, буравя взглядом стену. — Ты тоже. — Мой ответ не изменился. Нет, — ответил Кацуки, не меняя позы. — Ты единственный из команды, кто никогда никуда с нами не ходит. У тебя социальная фобия или ты просто такой вредный? — Я занятой, — отрезал Бакуго. — В отличие от вас, обалдуев. — У тебя завтра только одна операция в пять. К семи ты уже будешь свободен. Я проверил график! «График уже сделали, что-ли?» — Бакуго наконец повернул голову и посмотрел на Каминари с таким выражением, будто собирался его придушить. — Ты проверял мой график? — А что такого? Мы же друзья, — Денки ни капли не смутился. — К тому же, Киришима сказал, что если ты не придешь, он придет и заберет тебя сам. Цитирую: «Передай ему, что я переверну все документы в его кабинете и нацеплю еще больше игрушек на его кроксы, если он опять забьет». Бакуго медленно выдохнул сквозь зубы. — Этот идиот... — Да ла-адно тебе! Просто приди, покидай шары, поругайся на меня за плохие броски. Как обычно. Бакуго молчал несколько секунд, переваривая. — И что мне с этого? — Всю следующую неделю я буду доставать тебя только по рабочим вопросам, — не задумываясь выдал Денки, будто заранее знал, что спросит Кацуки. — То есть если я приду, ты на неделю заткнешься? — с толикой неверия переспросил Бакуго, но Каминари уже сделал для себя вывод, что победил. — Завтра в семь вечера, адрес будет! Он хлопнул Деку по плечу, подмигнул Бакуго и, насвистывая, пошел в сторону лестницы, оставив их двоих стоять в коридоре. Наступила тишина. Деку смотрел куда-то в пол, явно раздумывая, как бы испариться в воздухе здесь и сейчас. Бакуго смотрел на него и начинал злиться непонятно на что. Создавалось впечатление, что один только какого-то хера виноватый и поникший вид этого придурка давил ему на нервы. — Ты тоже идешь, — сказал он, отведя взгляд в стену. Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос. — Кажется, придется, — тихо ответил Деку, почти физически ощущая необходимость срочно уйти и уже дома написать Каминари, что у него появились срочные дела на работе и он не сможет прийти. — Тогда не стой столбом. У тебя вообще-то работа есть. — Ага, но моя работа — это моя работа, я не ваш подчиненный, — напомнил Деку и чуть поклонился, прежде чем быстрым шагом пойти в сторону лестницы, оставив после себя яркий запах дыни и какой-то дурацкой, искусственно созданной неловкости. Бакуго проводил его взглядом, потом отвернулся и сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Пятница, семь, — пробормотал он себе под нос. — Хоть бы Киришима ноги себе переломал.