Холодное звёздное море

      Я пришёл в себя в ужаснейшем состоянии: в голове оглушительный звон, перед глазами неразборчивая каша, лицо покрывало что-то липкое, с резким металлическим ароматом, до слуха долетали неразборчивые, совершенно чуждые звуки.       Я попытался вспомнить, что произошло, и память услужливо подбросила образ комка ярости, в который обратился мой господин.       Таким воинам, как Валерио, любой щит, даже самый хороший – на один бой. Он отбросил оплавленные обломки, орудовал топором и кулаком, разил друкари направо и налево.       Он убил многих.       Многих… но, к сожалению, не всех.       На меня обратили внимание, когда я поддержал атаку своего господина и метнул связку осколочных гранат. Откуда-то сбоку выскочил кабалит, и... я в него ни разу не попал. Из скорострельного излучателя! Воистину эти твари очень ловкие.       Кабалит маятником раскачивался из стороны в сторону, и ярко-красные лучи разогнали не чужаков, а всего-навсего тьму, да и то ненадолго. Ублюдок ударил меня по лицу рукояткой меча, и свет погас.       Я проморгался. Сначала я понял, что меня тащат за ногу. Потом – что тащит кабалит, возможно, тот самый. Ещё чуть погодя пришло осознание – я уже не на "Балладе"!       Я заметался, кабалит почувствовал это, а потому рванул меня за руку, поставил на ноги, рявкнул как-то мерзко, гортанно и взял на прицел. Он указал в хвост колонны, состоящей из таких же бедолаг, как и я. Среди пленных были не только солдаты охранения и члены культа Святого Свежевателя, но и ополченцы – рабочие и специалисты "Баллады", которые откликнулись на призыв вокс-мастера.       Владение оружием им не очень-то помогло.       Теперь мы – побитые и израненные пленники – оказались на борту вражеского корабля. В такой переплёт я ещё ни разу не попадал, и в голове проносились образы один другого хуже.       О друкари ходили разные слухи, но ничего хорошего они не сулили. Даже та самая запретная любовь с самкой друкари оканчивалась в анекдотах паршиво. Или она тебя залюбит до смерти, или ты её, но, скорее, она.       И тут Бэс прервала мой рассказ:       – Заговариваешься уже. Не мог ты в тот момент думать об этих шлюхах.       Я сказал:       – Ну да, кое-что я для красного словца вставляю.       – Не нужно мне твоё красное слово, давай как есть! – воскликнула Бэс.       – Как есть неинтересно обычно, один позор, – объяснил я.       Бэс посмотрела на меня исподлобья, потом произнесла:       – Хорошо. Давай только без этих "самок друкари".       – Но они и в самом деле известные маньяки! Самые разные пытки и издевательства, в том числе сексуального характера!       – Упусти эту часть. Не хочу такое слушать.       – Ладно, – я всплеснул руками, а потом продолжил: – Так... на чём я остановился... Ага. Ну, мне было страшно, по-настоящему жутко…       Это место напоминало о лабиринте чёрного стекла. Гладкие стены, пол и потолок, поглощающие и без того тусклый свет здешних люменов. Разве что попадавшиеся по пути двери, отделяющий один отсек от другого, выглядели механизмом, во всём остальном же – искусственная пещера хладнокровных и кровожадных тварей.       Время от времени нам попадались образцы искусства друкари – люди глотали холодную слюну, отводили взгляд, сдавленно ругались сквозь зубы. Всё потому, что свои скульптуры друкари творили из плоти: они коллекционировали боль, сломанных агонией жертв. Я, остальные пленники, мы все увидели собственную незавидную судьбу, и совсем не многим хватило духа ожесточиться. Кто-то плакал, кто-то молился, но мы продолжали идти, подталкиваемые в спину стволами осколочных винтовок.       Пленных привели в помещение с ямами. Два человеческих роста, стены гладкие, выбраться сообща можно, но сверху дежурили стрелки и пресекали подобные действия. В одной из ям я заметил труп, утыканный осколками, точно иная подушечка с иглами. Его никто не спешил убирать, друкари предлагали пережить длительный перелёт рядом с разлагающимся трупом или же получить горсть осколков в точности, как тот самый храбрец.       В ямах по двадцать-тридцать человек, битком, никаких спальных мест, никакого туалета, у меня на Родине скотину держат в лучших условиях.       Уже через несколько секунд и я сам оказался в подобном загоне рядом с остальными защитниками "Баллады". Приземлился бы на ноги, но раздался гул, корабль затрясло, я бы точно что-нибудь себе сломал, если бы не экипировка.       Однако я был бы рад и перелому, так как услышал неуверенность, даже… страх в голосах конвоиров. Кто-то продолжал стучать по броне космического корабля, да так сильно, что это чувствовали и в его чёрном сердце.       Пленные переглядывались, сосредотачивались. Отчаяние уступило место... чему-то. Я подозреваю, что не было в толпе никого, кто бы как-то иначе ответил на вопрос: "Готовы ли вы к смерти в безвоздушном пространстве?"       Все бы ответили:       "Да, готов, только убейте эту чужацкую мразь немедленно!"       Конвоиры ретировались, как только привели новую партию пленников, а через некоторое время исчезли и надсмотрщики тоже.       Пленники долго глядели друг на друга. У меня сломан нос, у кого кровоподтёки и синяки, но у всех появилась надежда. Собирались у стенок и карабкались наверх. Уж лучше погибнуть при попытке к бегству, чем на аренах Комморры или в лабораториях гемункулов.       Мы не встретили ни одного чужака, правда, и выйти тоже не смогли. Не пальцем же открывать здешние двери, а выдавить их у нас не получилось.       – И тогда пришли они? – подсказала Бэс.       – Да, – кивнул я. – Тогда пришли Сыны Аэтоса.