Этого не должно было быть

Когда его навязчиво расталкивают за плечо, Киса недовольно мычит, с трудом разлепляя глаза. Он всё так же лежит на чужой груди, и желания это менять у него нет. Но Хенк всё равно продолжает мягко его расталкивать. — Вставай давай, — говорит он, — Всех уже выгоняют. Ваня снова протяжно недовольно мычит и перекатывается набок, утыкаясь лицом уже куда-то в диван, а не в Борю. К сожалению. — Че прям выгоняют? — хрипит он. — Прям выгоняют. Хенк за его спиной тяжело вздыхает, и первым поднимается с дивана. Он что-то быстро отписывает у себя в телефоне, и снова убирает его в карман — Мел потерял нас вчера. — Нахуй мы ему нужны, — Киса говорит больше в диван, чем Боре, — Они ж там с Анжелкой терлись опять. — Она ушла рано. — Ааа, — гласная выдаётся хриплой, и перетекает в смех, и Киса переворачивается обратно на спину, недовольно щурясь от утреннего света из окна. Он усмехается: — Опять Анжелка кинула, и сразу кенты нужны стали. Красавчик, че. — Кис. — Да че, — тут же недовольствуется Киса в ответ. Грубо, да, но правда же.

***

На часах и восьми утра нет, а хозяин уже их выгоняет. Киса добрых пять минут зависает у раковины, бесконечно умываясь, чтобы хоть немного раздуплиться. Ему везти их обоих надо, а сдыхать по дороге с вписки пока желания нет. Киса высаживает Борю у подъезда, и, наконец, сам выруливает домой досыпать свои законные часы. Когда он заваливается на кровать уже у себя в комнате, отчего-то она кажется холодной. После Хенка всегда так. После ночи с девчонкой, ему всё один хер, что спать с ней, что одному, он не чувствует себя ни одиноко, ни холодно. Так только с Хенком. Каждый раз после того, как они поваляются или поспят вместе, оставаться в кровати одному становится так неуютно, словно чего-то не хватает. Он успевает забыть об этом ощущении, и чувствует себя нормально в одниночку до того момента, пока снова не окажется рядом с Борей. Тот теплый, такой уютный, и словно мягкий, несмотря на все свои мышцы. С ним лежать и спать сразу становится в разы уютнее, спокойнее так, и после него каждый раз ломка начинается. Будто Кисе одной мало. Он тяжело вздыхает, и переворачивается с бока на спину, закидывая руку на гудящую голову. Ебанный Хенк. Киса уже не сможет сказать точно, когда это началось. Когда он впервые ощутил, что Боря — кто-то особенный, словно светящийся в толпе, как редчайший алмаз, пред которым Киса не в силах устоять. В какой момент он стал особенно сильно притягивать к себе, и так крепко связывать, что даже на шаг отойти невозможно. Киса не скажет, в какой момент впервые подумал о том, что Хенк красивый. Что у него такие уникальные и привлекательные черты лица, что глаза глубже, чем любые прочие, волосы мягкие, а тело крепкое такое, сильное. Не скажет, в какой момент сердце впервые защемило рядом с другом так однозначно. Это чувство настолько яркое, скребяшее, ноющее глубоко в груди и цветущее во всём теле, что ни с чем не перепутать. Но Киса, конечно, пытался. Отчаянно старался сбрасывать это на что угодно, только не на то, чем оно является на самом деле. И это было даже больнее. Но Киса четко может сказать, когда впервые подумал о губах Хенка. Когда он лежал головой на чужих коленях, развалившегося на диване на их базе. Они тогда лениво потягивали пиво, говоря обо всём подряд, пока Киса отходил от седативных. Хенк не видел того момента, когда глаза Кисы задержались на его губах. Это продлилось всего несколько секунд, но Ване хватило и того. Тогда он первый раз задумался о том, какие губы Хенка на ощупь, как они ощущаются в поцелуе, и как именно целует сам Хенк. С того момента сомнений в природе щемящего чувства не осталось. Киса с нажимом трет глаза, избавляясь от непрошенных мыслей, и устраивается поудобнее, снова укладываясь на бок. Ему всё ещё нужно отоспаться.

***

Он не думал, что это действительно когда-то сможет произойти, даже не надеялся ни на что. Хенк — стопроцентный натурал, по уши влюбленный в свою ненаглядную Ольгу, и уж точно даже не думавший никогда о парнях в таком плане. Да что там, сам Киса был уверен в своей стопроцентной гетеросексуальности, пока Хенк не одолел его тайфуном. Он не считает себя геем, — нет. Ему не нравятся парни, как таковые, ему просто нравится Хенк. Но с тем, что это никогда не сможет быть взаимным, Киса смирился почти сразу. Ему достаточно и того, что есть сейчас. Даже в дружбе они постоянно проводят время вместе, поддерживают и доверяют друг другу, полагаются друг на друга. Они играют в компы, смотрят вместе все новинки, куда-то ходят тоже вместе, вместе зависают на базе, на тусовках, в школе, а теперь вместе и дуэли проводят. Они постоянно вместе, и это уже исполняет часть Кисиных желаний. Тем более, что их дружба и без того особенная. Стремно даже представить, чтобы они с Мелом так часто валялись вместе настолько близко, спали во всех этих интимных для друзей позах с полу-объятиями, трогали волосы друг друга, клали головы на бедра или плечи. Конечно, они не переходят эту невидимую границу, и в моменте всё это не ощущается, как призыв к чему-то большему, или в целом как что-то выходящее за рамки дружбы, но это всё равно не то, как принято. И это ахуенно. Ваня не знает, как у них смогло всё так сложится, и почему Боре нормально, но он не может жаловаться. У этих моментов есть лишь один минус — они распаляют голод. Каждый раз хочется еще, больше, чаще и зайти дальше. Знает, что нельзя, и никогда не делает, но желание свербит в сердце, царапает его стенки когтями пол жалобный скулеж, быстро переходящий в вой. Все, кто зовет Ваню несдержанным и бесконтрольным, ахуели бы, узнав, как стоически он всё это выдерживает. Большее ему всё равно никогда не светит, — как он думал.

***

Киса боялся, что это когда-то может случиться. Может, на самом деле и хотел, но головой понимал, что такое нельзя допустить. Они постоянно пили вместе, иногда курили, и Хенк вечно застаёт Кису под чем-то. Это было столько раз и происходит так часто, что уже давно перестало иметь какое-либо значение. Кроме одного, которого Киса боялся больше всего. Первое время он себе вообще не доверял. Даже старался не встречаться с Хенком в неадекватном состоянии, хотя и быстро спалился за избеганием, и не объебываться слишком, когда они вместе, но и тут возникла проблема — они вместе почти всегда. Но в конце-концов Киса всё-таки смирился, и радостно открыл для себя то, что в любом состоянии оставался способным таить то, что должно быть спрятано. Не говорить и не делать лишнего. Нет, конечно, немного он к Хенку всё-таки лез, но, благо, не настолько, чтобы это нельзя было списать на «тактильность и нежность от наркоты и спиртного». Иногда это даже играло на руку; когда Киса лип к Хенку, с пьяной улыбкой заливая о том, как его любит и ценит, а тот спокойно всё принимал, гладил по волосам и обнимал в ответ, иногда посмеиваясь с Кисы или сетуя о том, какой он пьяный или обдолбанный. Но ничего не подозревал, не слышал в этом «люблю» большего, чем пьяные откровения об их крепкой мужской дружбе. Киса жалел, что не может повторить такую же сцену в трезвом состоянии, но и этого уже достаточно. Каждое такое воспоминание он хранил даже слишком трепетно, раз за разом кринжуя от самого себя. Но в этот раз что-то явно пошло не по плану, и всё-таки вышло из-под контроля, как с самого начала Ваня и боялся. Пили они в тот день вместе, — на дне рождении у друга какого-то там типа с параллели, который встречался с Аней с их класса. Толпа там была, конечно, огромная — несколько параллелей, в том числе и ребята постарше, ведь и сам именинник был на пару лет их старше. Коттедж тоже был немаленький, но всё равно не справлялся с количеством людей. Обычно они, если сильно напивались, оставались там же, у кого и тусовались, но в этот раз там просто не осталось места. Домой идти для Кисы варианта не было — горячо любимый Константин Анатольевич совсем недавно снова его словил, и теперь мать начеку на ближайший месяц. Заявляться домой объебанным сразу в комбом с седативным и травкой идея откровенно говоря херовая. У Хенка ему, конечно, рады тоже не будут, да и сам Боря в этот раз снова прикурил, чем явно не обрадует отца, если столкнется. Константин Анатольевич и без того вечно недовольствуется, если Боря приходит даже просто пьяным, что уж говорить про травку. Так привычно Боря в итоге тащит его на своем горбу. Сколько раз уже такое было, и сколько ещё будет. Первые разы это было даже унизительно, а сейчас стало чем-то комфортным. Такая странная параллель. Байк им пришлось оставить, и расщедриться на такси. Благо, за вечер Киса успел подзаработать достаточно, чтобы оплатить машину своей честной наценкой. База спасала всегда в любых ситуациях и состояниях, на то она и их база. Такси пришлось остановить чуть поодаль, и на своих двоих преодолеть оставшийся путь. Они шатались, едва не сваливаясь с ног, и хватались друг за друга, как за спасательный круг. Забавно, ведь Хенк не намного лучше Кисы сейчас. Хотя он и не принимал седативных, зато пил больше, а Киса уже лучше переносит свои таблетки. Наконец, они заваливаются на диван. Сил не было даже на то, чтобы включить хотя бы подсветку и обогреватель, да и едва ли они бы смогли справиться с этой задачей в своем состоянии. Свет в целом им не так уж и нужен, а греться можно и друг другом. По крайней мере, Кису бы более, чем устроила такая альтернатива. Они смеются сами с себя и друг с друга, откидываясь на спинку дивана, умещаясь бок о бок. Всё, как всегда: Киса показывает весь компромат, что успел собрать за вечер, они вместе сливают в группу класса самые лучшие кадры, и едва не бьются в истерике от смеха. Потом Киса рассказывает во всех красках о своих торговых успехов, что в итоге уходит в пересказ самых новых слухов. — Узнал бы папаша Локона, чем он балуется, сам бы с катушек съехал и в дурку свою отлетел, — смеется Хенк. — Ну, — поддакивает Киса, — И сынка прихватил. Поселились бы там вдвоем. Так, по семейному чисто, — смеется он, — Да локон петух ебанный просто. Он в глаза мне не мог смотреть, когда брал. Походу не зря мы его обесц.. Ч... Как там блять, — он толкает Хенка в плечо, подначивая подсказать. — Обесчестили. — Да, точняк, обесчестили! Даже на травку пошел от отчаяния, бедный. Лучше бы вальнули его, конечно, одним ебланом меньше. Мир бы чище стал. — Ну всё, Кис, хорош, — Хенк протягивает руку за шеей Кисы и хлопает его по плечу, небрежно притягивая к себе, — Не заслужил он смерти пока. Пусть лучше с позором живет. Хенк, конечно, никогда не разделял такой ненависти Кисы к Локону, но и возражать не спешил. Всё равно бесполезно, оставалось только поддакивать. — Как будто он мало до этого позорился. Чего стоит только шмот его пидорский, — смеётся Киса, — Придурок блять. Объятия Хенка он принимает с радостью, и валиться в них, как в реку пустынник. Хенк его принимает, и Киса счастлив воспользоваться возможностью. — Эх, Хинкалина, — вздыхает он, и поворачивается, чтобы уткнуться лицом в перекат шеи и ключиц, обнимая, — Как же я всё-таки люблю тебя, а. Он старается, чтобы слова звучали небрежно, как и всегда. Хенк посмеивается, трепля его волосы. — Я тебя тоже, Кис. Сердце замирает, щемит то ли от радости, то ли от боли понимания, что Хенк говорит совсем о другой любви. Думает, что на Ваню снова напала пьяная нежность, природой которой являются только принятые препараты, и ничего больше. Конечно, Кисе на руку, что он так думает, но легче от того не становится. Он отстраняется и откидывается обратно на спинку дивана, чтобы заглянуть Хенку в глаза, и встретить своей улыбкой такую же напротив. Пьяную, расслабленную. Они так и сидят, в тишине и темноте, смотря глаза в глаза. Оба размякшие алкоголем и веществами, полностью наслаждающиеся мгновением. Оба плывут, и улыбки с лиц не сходят. И тут момент кайфа и спокойствия внезапно сменяется совсем другим, а сердце замирает уже весьма однозначно. Киса физически чувствует, как поменялась атмосфера вокруг, чувствует эту внезапно всплывшую химию в воздухе между ними. Они ведь совсем близко, едва не нос к носу. Кисе достаточно будет совсем немного поддаться вперед, чтобы... Он до последнего был уверен в том, что только подумал об этом. Только мысль. Но нет — в следующее мгновение Киса обнаруживает себя привалившимся к Хенку, накрывая его губы своими. В груди отбивает настолько быстрый ритм, что Кисе кажется, будто сердце сейчас вовсе выпрыгнет из груди. Он успел смять губы Хенка всего раз, прежде чем осознание настигло его, заставляя замереть. В ужасе, в панике, в ликование. Киса был готов к толчку, к удару, к трёхэтажному мату, и к тому, чтобы его в конце-концов забили до смерти. Почти каждый раз, когда он себе представлял такую ситуацию, исход был один — избитый, брошенный и униженный. Такой вариант всегда первым возникал в голове, как самый правдоподобный. Ожидаемый. Кто ж знал, что Хенк умеет удивлять не хуже самого Вани. Киса даже вздрагивает едва ощутимо, когда чувствует, как Хенк ему отвечает. Мягко так, расслабленно, с прикрытыми от наслаждения глазами, и полной отдачей. Словно перед ним аппетитная нежная девчонка, а не лучший друг. И тут становится на всё плевать. На все предрассудки, опасения, последствия. Киса просто не может думать об этом всем, когда долгожданные и такие желанные губы сминают собственные. Они именно такие, какими Киса себе представлял — нежные, мягкие. И сам Хенк такой же. Он целует так томно, жарко, но совсем неспешно, без этой безумной страсти и грубости, обычно присущей Кисе. Кисе, в целом, плевать, потому что это Хенк. Хенк, который целует его в ответ, который не отстраняется и не морщится в отвращение, не торопиться выбивать ему зубы и вырывать потерявший всякие границы язык. Киса даже осмеливается поддаться ближе, скользит одной рукой по ключицам вверх к чужой шеи, притягивая к себе. На самом деле страшно это делать — лишние действия легко могут нарушить момент, и сломать такую шаткую конструкцию. Просто уронить, разбивая в дребезги, что уже никогда не восстановить. Но Хенк лишь тянется навстречу сам, зарывается пальцами в волосы Кисы, и совсем слегка их оттягивает. Ване тяжело дышать, чувства переполняют настолько, что кажется, будто он сейчас вскипит изнутри в самом прямом смысле. Он надеется, что всё это не слишком явно. И его запыхавшееся дыхание, и дрожь, и напряженные мышцы. Киса взвинчен, как вечно лопающаяся струна на его гитаре. Но прерываться, чтобы отдышаться, не хочется. Это первый и, наверняка, последний раз, и Киса собирается забрать его целиком, взять с него максимум. Но Хенк, ожидаемо, всё-таки отстраняется первым. Утыкается лбом в лоб, и тяжело дышит в распухшие от поцелуя губы. Киса дышит его кислородом, заново пьянее. Они ничего не говорят, даже, кажется, не шевелятся, просто продолжают делить одно дыхание на двоих, не смотря в глаза. Рука Кисы так и замерла на тыльной стороне шеи Хенка, а рука Хенка у него в волосах. Киса не знает, сколько они так сидят, но двигаться и не хочется. Он прикрывает глаза, силы быстро покидают, и Кисе думается, что он мог бы уснуть прямо так, сидя, уперевшись лбом в лоб Хенка. Но Боря в конце-концов всё-таки отстраняется, откидывается опять на спинку дивана, и Ваня сползает ниже, устраиваясь у него на груди. Сопротивления не встречает, и на том спасибо. Нарушать молчание не хочется, слишком опасно. Они лишь немного ворочаются, устраиваясь поудобнее. Сил нет уже ни у одного из них, усталость поглощает с головой, и клонит в сон. Засыпать вместе в полуобъятиях привычно, тем более, когда это можно оправдать холодом. А все последствия могут подождать до утра. Киса хочет забрать себе этот последний момент близости, прежде чем лишиться Хенка навсегда.