Бабочка моя

Просыпаться оказалось вдвойне сложно, когда единственным по-настоящему теплым местом была кровать, а весь остальной мир, казалось, вступил в новый ледниковый период. Лосяш неохотно открыл глаза, но даже и не думал шевелиться. Вокруг него по-прежнему обвились чужие руки, а тепла, исходящего от большого уютного тела, за ночь как будто стало только больше. По отсутствию храпа или даже мирного сопения рядом он сделал вывод, что не он один проснулся. – Копатыч, – еле слышно сказал он, и голос звучал по-утреннему хрипло. – М? – отозвался тот у него прямо над ухом. Все еще не открывая глаз, Копатыч улегся поудобнее и стал непроизвольно водить руками по Лосяшу, чтобы перехватить его и крепче обнять. – Уже утро, – прокомментировал Лосяш, наконец открыв глаза и слегка щурясь от белого света из окна. Он не знал, что сказать. Вставать и правда не было никакого желания, но и объективного повода продолжить лежать пока не находилось. – Если хочешь, я зашторю окно, – сказал Копатыч, видимо, теперь тоже открыв глаза и заметив, как Лосяш щурится от холодных лучей. – Нет, – быстро ответил Лосяш, немного поворачиваясь к нему. – Не уходи, – сказал он, теперь прижимаясь к Копатычу лицом и говоря себе, что он всего лишь хочет получше согреться среди этих жестоких морозов. – Как скажешь, Лосяшик, как скажешь, – улыбнулся Копатыч и, осторожно заведя его волосы за ушко, закрыл глаза и, кажется, снова уплыл в глубокий сон. Лосяш тоже уснул, и во второй раз обоих разбудил уже стук в дверь. Лосяш дернулся, запутался в многочисленных одеялах и чуть не свалился с кровати. – Тш-тш-тш, – Копатыч схватил его за плечи, пытаясь успокоить и уложить обратно. – Лежи, я сам открою. Копатыч быстро вылез из-под кучи одеял и стремительно набросил штаны и свитер. Лосяш все еще немного дрожал, почти целиком спрятавшись в постели. Кто знает, если их застанут вот так вдвоем, почти без одежды, что они могут подумать? Пожалуй, эта деревня не была похожа на типичную российскую глубинку, и все же нетерпимость часто приходит, откуда не ждали, взять хотя бы их коллег. От одной этой мысли Лосяш снова поежился. – Здравствуй, дружище, – едва Копатыч приоткрыл дверь, из-за нее раздался приветливый голос Карыча, – хотел проверить, что с вами все в порядке. Нехорошо вышло – сначала электричество, потом отопление, – он покачал головой. – Ничего, живы-здоровы, спасибо, – ответил Копатыч, зевая и прикрывая рот рукой. – Вот и отлично, вот и отлично, – закивал Карыч. – Ученый-то ваш поди еще спит? Копатыч ничего не ответил, только продолжил смотреть на гостя, не спешившего уходить. – В любом случае, если что-то понадобится, говорите. С завтраком, увы, есть некоторые сложности. Плита на кухне у нас электрическая. Так что лучше всего вам будет спуститься в магазин, чтобы купить себе что-то из провизии. – Как скажете, – ответил Копатыч. Кажется, Карыч наконец понял, что его присутствие только напрягает гостей, и поспешил наконец откланяться. – Ты полежи, пока постель еще теплая, – сказал Копатыч, натягивая сапоги. – А я скоро приду. Лосяш хотел сказать, что пойдет с ним, но едва высунув одну руку, понял, насколько комната успела охладиться за ночь, и мигом заполз обратно. Копатыч ободряюще кивнул и убежал. Лосяш покрепче завернулся в одеяла, чувствуя, как хлопковая ткань приятно скользит по коже, щекоча и согревая. Теперь, лежа один, он ясно ощутил, что чего-то не хватает – и не только рядом с ним, а как будто и внутри, в его груди, осталась пустота. Он долго лежал неподвижно, а потом повернулся, погладил место, где прежде лежал Копатыч – простыня все еще оставалась теплой – и вздохнул. – Чего ты вздыхаешь так тяжело? – Копатыч зашел, неся по большому пакету в каждой руке. – Я… кажется, просто зевнул, – оправдался Лосяш. – Смотри, что я смог одолжить, – Копатыч достал из одного пакета небольшую плитку с одной конфоркой. – Работает на газе, – он достал из другого пакета маленький газовый баллон и закрепил его на плитке. – Может, эта девушка Нюша и не слишком понимает, как работает человеческая память, но она очень добрая, к тому же всякого барахла у нее в магазине навалом. Лосяш представил, как молодая симпатичная продавщица улыбается высокому и дружелюбному Копатычу, и сдержался, чтобы не скорчить недовольную рожицу. Он сам не понимал, что его так напрягает, но наконец выдавил из себя ответ: – Отлично. – А ты знаешь, – спросил Копатыч, выкладывая продукты из второго пакета и расставляя их на всех доступных поверхностях, – что пока мы тут искали пришельцев и морозили попы, мы не заметили, как уже наступила масленичная неделя? – Я… – Лосяш задумчиво поднялся и сел на кровати, все еще укутанный в одеяла. Он никогда не следил за праздниками, ему редко доводилось с кем-то отмечать их. Пару раз соседка по доброте душевной угощала его блинами в Масленицу, но в остальном подобные ритуалы были ему несколько чужды. Увидев, что Лосяш намеревается подняться, Копатыч бросил ему его штаны, пчелиный свитер и теплый шарф. – В общем, будем жарить блины, – сказал Копатыч, потирая руки, и выудил со дна пакета пластиковую миску, сито и плоскую чугунную сковородку. – Любопытно, – сказал Лосяш, быстро одевшись и подойдя к плите. – Мне еще не доводилось жарить блины самому. Это сложно? Можно я попробую? – Конечно! – сказал Копатыч. – Это проще простого, я научу. По инструкции Копатыча Лосяш разбил в миску несколько яиц, добавил разрыхлитель и просеял муку. Он неумело помешивал массу вилкой, пока Копатыч подливал туда молоко. – Должна получиться консистенция густой сметаны, – пояснил Копатыч. – Сколько именно молока надо на такое количество яиц и муки? – спросил Лосяш. – На глаз, – у Копатыча это был универсальный ответ. Они поставили сковороду на плитку и вылили на нее ровный слой подсолнечного масла. – Можно добавить ложку масла прямо в тесто, – сказал Копатыч, – потом будет меньше прилипать. Лосяш послушно вылил масло и снова перемешал содержимое миски. – Теперь аккуратно выливай на сковороду, – Копатыч внимательно следил, но не вмешивался, а держал руки за спиной и давал Лосяшу постигать искусство жарки блинов самому. Лосяш вылил немного теста в сковородку, и масло на ней зашкворчало, делая края кривого блинчика ажурными и хрустящими. По стылой комнате разлилось тепло от готовки и волшебный аромат жареного блина. – Думаю, пора переворачивать, – сказал Копатыч. – Лопатки нет, так что давай лучше я. Он схватился за ручку сковородки полотенцем и ловко подбросил блинчик, перевернув его. Лосяш сдержался, чтобы не зааплодировать, как ребенок, которому показали фокус, но решил все же сохранить хоть немного достоинства. – Браво, – серьезно сказал он, разглядывая золотистые узоры на поверхности блинчика. – Можешь уже перекладывать, вторая сторона жарится быстро, – Копатыч поставил плоскую тарелку рядом с плиткой, и Лосяш осторожно, помогая себе вилкой, переложил туда свой первый маленький и кособокий блинчик и тут же отдернул руки, видя, как стреляется масло на сковородке. – Поздравляю, ты справился, – Копатыч положил руку ему на плечо. – Мы еще не знаем, вкусно ли это, – покачал головой Лосяш. – К тому же выглядит не слишком ровно. – Выглядит прекрасно, – честно сказал Копатыч, беря уже слегка остывший блин одной рукой и почти целиком кладя в рот. – Считай это моей оплатой за обучение, – улыбнулся он. – Ну как? – с сомнением спросил Лосяш, наливая на сковороду еще немного теста. – Вкусно? – Еще бы, – Копатыч показал большой палец. – Только меда не хватает. Следующий сам попробуешь. Наполнить тарелку большой стопкой красивых румяных блинчиков у них так и не вышло, потому что съедали они их почти так же быстро, как и жарили. Даже у неопытного повара получилось удивительно вкусно – все-таки жаренное тесто сложно чем-то испортить. Копатыч достал мед, они открыли еще одну банку сгущенки и принялись макать в них блины. Когда тесто закончилось, оба сели на кровать, вместе держа тарелку с блинами и стали доедать остатки. Лосяш на миг ощутил, что ему снова становится по-настоящему тепло и пустота, оставшаяся раньше, после ухода Копатыча, немного затягивается. Так, может быть, это был всего лишь голод? Эта мысль немного успокоила его, но, когда Копатыч поднялся, чтобы спрятать плитку, ощущение вернулось, и Лосяш поплелся грустно мыть посуду и размышлять о своих чувствах. – Как насчет того, чтобы сегодня не ходить в лес? – спросил Копатыч, когда Лосяш вышел из ванной и собрался натягивать куртку. – Я просто замерз, – ответил Лосяш, который и правда почувствовал, что свитера с шарфом уже недостаточно, чтобы согреться, даже несмотря на теплую еду. – Думаю, самое время мне изучить пробы под микроскопом, вчера я совсем забыл об этом, – он достал из сумки миниатюрный прибор и полез за своими многочисленными пакетиками. – Вот и славно, – сказал Копатыч. – Я ненадолго. Он снова куда-то ушел, а, когда вернулся, принес несколько резиновых грелок и небольшую кастрюльку. – Вскипячу воду, и сможем греться, – пояснил он, и Лосяш улыбнулся, в очередной раз восхитившись его умом и находчивостью в подобных вопросах. – Кажется, у меня было больше проб, – сказал Лосяш, возвращаясь к своим кулечкам. – Вы не видели где-нибудь еще пару пакетов? – Извини, – пожал плечами Копатыч, ставя кастрюлю с водой на огонь. – И кстати, все хотел спросить. Почему ты все время ко мне на «вы»? Мне даже неловко как-то. Мы, кажется, давно знакомы, можно даже сказать, что теперь мы друзья. Или ты так не считаешь? – Ну что вы… ты… – Лосяш оторвался от микроскопа и смущенно посмотрел на Копатыча. – Считаю, конечно, просто это такая привычка. Бывает трудно понять, к кому как следует обращаться, так что я немного упрощаю себе жизнь. Не думал, что вам… тебе неприятно. – Да не то чтобы неприятно, – Копатыч сел рядом с ним, дожидаясь, пока закипит вода, искренне улыбнулся и слегка наклонил голову. – Просто не всегда ясно, что это значит, вот и все. Если ты не против, давай договоримся говорить без церемоний. – Конечно, – Лосяш тоже улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбнее. – Я... извини, я правда сам не замечаю, как всех так зову. – Не бери в голову, – увидев его растерянное лицо, Копатыч не удержался и слегка потрепал его ладонью по волосам, от чего несколько пушистых прядей выбились из наспех завязанного хвоста. – Ладно, не буду отвлекать, работай, – он вернулся к плитке, и, когда вода закипела, наполнил ею две грелки, обмотал одну полотенцем и положил Лосяшу на колени, но тот уже погрузился в работу, и только машинально пробормотал: «Спасибо», непроизвольно прижимая грелку к животу. Копатыч подумал, что самое время заняться бумагами, которые потребуют от него по возвращении из командировки. Он вытащил из сумки блокнот формата А4 и стал неспешно делать записи, время от времени сверяясь с заметками в стремительно разряжающемся телефоне. То, что касается самого объекта, опишет в своем отчете Лосяш, а его задачей было зафиксировать обстановку в целом, рассказы свидетелей и описать их собственную работу. Конечно, эти записи потребуются не скоро, но лучше было сделать их сейчас, чтобы точно ничего не забыть. Когда он перешел к описанию виденного им вчера северного сияния, он уже представлял, как им могут не поверить, решив, что местные, вероятно, напоили их паленой водкой или накормили «волшебными грибами». Лосяш отстранился от своего маленького микроскопа и медленно, но громко воскликнул: – Не может быть! Копатыч поднял глаза от блокнота, пересел поближе к Лосяшу, и тот повернулся к нему, глядя прямо в глаза каким-то пораженным и невидящим взглядом. – Ну чего там, не томи, – сказал Копатыч, указывая на микроскоп. – Сами посмотрите, – ответил Лосяш. Он все же продолжил по привычке иногда обращаться к нему на «вы». Конечно, Копатыч это заметил, но все же решил ничего больше не говорить на этот счет. – Да разве ж я что-то пойму? – скептически усмехнулся Копатыч, но все же пересел ближе к микроскопу. Лосяш не ответил, только поправил микроскоп бледными от холода руками так, чтобы Копатычу было проще глядеть в него. – Ты чего без перчаток? – спросил Копатыч, хватая его за ладонь. – Вы смотрите, смотрите! – нетерпеливо сказал Лосяш, немного краснея и даже согреваясь от мысли о том, что, кажется, его друга по неведомой причине больше беспокоит его здоровье, а не их исследование. Копатыч осторожно поднес лицо к окуляру. – И что я должен тут увидеть? – спросил он. Под микроскопом лежали частицы, которые Лосяш сумел снять с поверхности камня. На первый взгляд их структура в увеличении напоминала паутину с застывшими на ней капельками воды, переливающимися разными цветами радуги. Конечно, вид был необычным и даже по-своему красивым – прежде Копатычу не доводилось разглядывать ничего под микроскопом, но он по-прежнему не понимал, чем была вызвана реакция Лосяша на увиденное. – А вы посмотрите подольше, – сказал ему Лосяш, когда увидел, что Копатыч собирается отстраниться. Понадобилась минута, чтобы Копатыч начал что-то понимать. Структура исследуемых частиц стала медленно меняться, вскоре уже больше напоминая пчелиные соты, после чего, немного побыв «сотами» частицы расплылись и предстали в виде плавных плоских фигур с ажурными краями, чем-то напоминавших их блинчики, если бы только блинчики были разноцветными. – С ними происходят какие-то… метаморфозы, – сказал Копатыч, наконец снова поднимая глаза на Лосяша. – Именно! – тот на радостях схватил Копатыча за обе руки и крепко сжал их. – Мало того, что структура так быстро меняется, словно мутируя, более того, ни одна из этих форм не выглядит знакомой мне. Иногда она может напоминать существующее вещество, но все же, кажется, я боюсь предполагать это раньше времени, но кажется, это станет огромным открытием! Похоже, здесь мы столкнулись с чем-то действительно внеземным и крайне необычным! – В таком случае, товарищ ученый, поздравляю с блестящим результатом, – Копатыч широко улыбнулся, одной рукой перехватил две его, чтобы еще больше согреть их, а второй поднял с пола грелку, которую Лосяш успел благополучно уронить, и положил обратно ему на колени. – Конечно, это может быть не так эффектно, как летающие тарелки или зеленые человечки, – сказал Лосяш, не в силах сдержать энтузиазм, – но поверьте, это по-настоящему феноменально! – Верю, Лосяшик, верю, – продолжил улыбаться Копатыч. Он собирался предложить вместе приготовить обед, но теперь ему не хотелось возвращать ученого с небес на землю. – Как насчет обеда? – Лосяш будто прочитал его мысли. – Я немного проголодался. Он прижал грелку к урчащему животу и неловко поглядел на Копатыча, который мигом поднялся, заново достал оставшиеся продукты и принялся соображать, что можно сделать из них. В конечном счете они помыли и сварили несколько картофелин в мундирах и открыли банку консервов, съев ее с хлебом. Конечно, это было не так уютно, как поедание сладких блинчиков, но создавало походную атмосферу. Теперь, при наличии плитки, удалось наконец вскипятить воду, поэтому на десерт они могли запивать мягкие пряники, тоже добытые в магазине внизу, горячим черным чаем с медом. После еды Лосяш ушел в ванную и долго чистил зубы, потому что ему все казалось, что от него по-прежнему пахнет консервами. Не то чтобы кто-то стал бы его так внимательно нюхать, но он знал, что ему будет спокойнее, если он будет пахнуть свежей мятой, а не рыбой, которая почему-то ассоциировалась у него с чем-то пошлым и немного противным, по крайней мере в моменты, когда он ее не ел. Когда он наконец вышел, то снова застал Копатыча за готовкой. Тот опять намешал какое-то тесто, и теперь выкладывал его ложкой на раскаленную сковороду. За окном уже стемнело, и он зажег оставшиеся со вчерашнего дня свечи. – А ты снова в заботах, – Лосяш, подошел к Копатычу и стал размышлять, чем он может помочь. – Подумал, что на ужин будет неплохо съесть теплых оладушков. Здесь был кефир, и мука еще осталась. Или ты такое не любишь? – Люблю, конечно, я существо всеядное, – усмехнулся Лосяш, завороженно глядя, как пышное тесто подрумянивается с краев. – Скоро кончится газ, придется сменить баллон, – сказал Копатыч, – но пока он еще есть, почему бы лишний раз не погреться, к тому же ледниковый период ледниковым периодом, а ужин должен быть по расписанию. Правильно? – он с теплой улыбкой посмотрел на Лосяша, и тот подумал, что Копатыч и сам по духу чем-то похож на мягкий пышный румяный оладушек, заботливо приготовленный и намазанный медом. Он даже пах медом. И никаких дурацких консервов. Только сладость и, кажется, что-то цветочное или, может быть, древесное. Готовые оладушки Копатыч оставил немного остыть, а сам снова уселся на кровать и внимательно поглядел на Лосяша. – Думаю, работать в темноте не стоит, – сказал он, опасаясь, что Лосяш примется снова что-то разглядывать в своем микроскопе прямо в сумерках. – Да, – Лосяш сел рядом, но и не знал, что еще сказать – внутри как будто что-то замерло, а сердце застучало, прямо как вчера перед сном. Копатыч увидел его растерянное лицо и протянул ему тарелку оладушков. Лосяш осторожно взял один. Он привык есть, не задумываясь, хватая большие куски, иногда чавкая или разбрасывая крошки, но сейчас он, вопреки обыкновению, слишком зациклился на том, как он выглядит, когда ест, поэтому принялся осторожно откусывать от оладушка, как мышонок и тихо пережевывать, стремясь сохранить благопристойный вид. – Спасибо, – сказал он. – Очень вкусно. – Не за что, – Копатыч тоже проглотил оладушек и тихо вздохнул, как будто слегка маясь от безделья. – Чтобы не было скучно, можем во что-нибудь сыграть, – пожал он плечами. – Сыграть? – удивился Лосяш. Копатыч что, думал, что он ребенок, которого надо развлекать играми? – Ну знаешь – в слова, в города, во что еще играют, когда скучно? Можем поиграть в «угадай животное». – Это как? – Лосяш сжимал уже немного остывшую грелку в руках и широко распахнув глаза, глядел на лицо Копатыча в тусклом свете свечей. – Я загадаю животное, а ты можешь задавать вопросы, на которые я отвечу «да» или «нет». Можешь начинать. – Оно большое? – спросил Лосяш, быстро уловив суть игры. – Нет, – улыбнулся Копатыч. – Оно летает? – Да. – Это пчела? – рассмеялся Лосяш. – Да, – Копатыч опустил глаза и тоже стал смеяться. – Слишком просто. – Теперь ты загадай. – Загадал, – Лосяш закрыл глаза, представляя свое животное во всей красе. – Оно маленькое? – начал Копатыч. – Нет. – Хм, оно живет в лесу? – Да. – Волк? – Нет. – Заяц? – Вы просто перебираете всех подряд, так не интересно. – Медведь? – Верно. Медведь, – Лосяш еще пристальнее посмотрел на Копатыча, представляя его с пушистыми круглыми ушками, свернувшимся в берлоге среди снежной зимы. Ему бы очень пошло. – Теперь я загадываю, – Копатыч не знал, о чем думает ученый, только продолжал улыбаться. Оказалось, что он снова, шутки ради, загадал пчелу, только на вопросы стал отвечать невпопад, после чего спорил, что безусловно пчела – большое животное, если ее как следует откормить и имеет зеленый цвет, если ее покрасить. Игра сошла на нет, но во всяком случае оба как следует посмеялись, сбросив напряжение. Все-таки, несмотря на успехи в исследованиях и тому, как неплохо они поладили друг с другом, холодная погода и темнота несколько угнетали. К тому же Лосяш не забывал о том, что ждет его по возвращении из командировки – разоблачение, позор, косые взгляды. Копатыч, конечно, не имел схожих поводов для переживаний, но ему приходилось волноваться за Лосяша – он боялся, что тот замерзнет или заболеет, да и не мог он не чувствовать исходящего от него напряжения. С каких пор он стал считать состояние Лосяша своей ответственностью, Копатыч и сам не понимал. Кажется, это началось еще по дороге сюда. Стал бы он так же обращаться с коллегой, будь это не Лосяш, а кто-нибудь другой? Он старался не задавать себе такие сложные вопросы. Лосяш широко зевнул, прикрыв рот ладонью, от чего на глазах даже выступили слезы. – Пора спать, – сразу сказал Копатыч, считывая зевок, как сигнал к отбою. Лосяш не стал возражать. Они по очереди отправились в ванную, чтобы умыться, стараясь не слишком при этом замерзнуть. Одеяла оставались свалены в кучу, а кровати по-прежнему сдвинуты. Они переглянулись, как будто молча спрашивая, будут ли они ночевать так же, как и в прошлый раз, и, похоже, увидев в глазах друг друга согласие, стали снимать одежду. Лосяш запутался в свитере, и Копатычу пришлось помочь ему стянуть его, после чего он быстро засунул его в одеяла, и, раздевшись сам, лег рядом. Они оказались лицом к лицу, от чего Лосяш постеснялся слишком приблизиться к Копатычу, но тот без церемоний обнял его, прижимая к себе, будто всю жизнь так засыпал. – Я… – Лосяш сам не знал, что хотел сказать, поэтому просто тихо выдохнул, положил ладони Копатычу на грудь и свернулся, как кот. – Если что не так, ты скажи, – сказал Копатыч, снова гладя его по голове. Похоже, он не мог удержаться от этого нежного жеста. Лосяш кивнул ему, и они продолжили тихо лежать, слушая, как два теплых дыхания и частых сердцебиения, сплетаются воедино. Их оправдание, что они спят в обнимку только чтобы согреться, казалось все более странным и иллюзорным. Лосяш закрыл глаза, и вдруг ему захотелось плакать. Как будто он долго находился в напряжении, и теперь смог потихоньку развязать этот узел. Он медленно перевернулся на другой бок, чтобы Копатыч не видел его лица, и тут же был снова пойман в объятия. И правда как кот. Только в отличие от кота он не стал выпускать когти и сопротивляться. Хотелось что-то сказать, но в то же время совсем не хотелось говорить. Исследования, объект, лес, даже потенциальное великое открытие были сметены теплыми и живыми чувствами, накрывшими его, как несколько теплых одеял. Он даже в самом деле немного заплакал. Неужели от счастья? Было трудно понять. Вся его прошлая неудавшаяся личная жизнь пронеслась перед глазами – отказы, насмешки, надежда на то, что он наконец обрел любовь и жестокое разочарование от того, что его чувства и их отношения не воспринимали всерьез. Какая-то маленькая сентиментальная часть его подумала – что если череда неудач просто вела его к этому моменту? Если так, он будет благодарен за каждый раз, когда его отвергли, за каждую пролитую слезу и каждый день, проведенный в гордом, но тоскливом одиночестве. Сон пришел незаметно, поначалу он был слишком уж похож на реальность. Лосяш лежал в тепле, его обволакивал запах меда и лесных трав. Однако спина ощущалась как-то иначе – как будто на ней было что-то еще. Открыв глаза, он обернулся. Он лежал в липкой сладкой луже меда, и не мог подняться, потому что за его спиной росли большие разноцветные крылья, хрупкие и тонкие, но такие прекрасные, что просто мечта. Они целиком увязли в меду и не давали ему подняться – было слишком страшно повредить нежное крылышко. Лосяш уже начал немного паниковать, когда увидел перед собой высокую тень. Сперва он решил, что, если уж он отрастил крылья бабочки, вероятно, Копатыч должен отрастить пчелиное жало или, может быть, медвежьи ушки, но это был просто Копатыч, такой же, как и всегда, только раздетый до трусов, но нисколько не смущенный. Лосяш осознал, что и он тоже оказался без одежды. Конечно, он разделся и наяву, но там он мог хотя бы спрятаться в одеяле, а теперь, на открытом воздухе, он ощутил себя более голым, чем когда-либо на своей памяти. Копатыч опустился на колени рядом с ним, и увидев его затруднения, покачал головой, но ничего не сказал, а вместо этого бережно поднес руки к плечам Лосяша и мягко провел по ним, опускаясь к крылышкам, которые будто отозвались на прикосновение и начали легонько трепетать – Лосяш сам не знал, от страха или от радости. Копатыч ухватился за его спину, поднял его из сладкой лужи и усадил себе на руки. Его рука легко смахивала мед с крыльев, но в то же время невольно покрывала этим медом их обоих. Лосяш поднял голову и посмотрел ему в глаза, почти не моргая. Сон был таким реалистичным – Копатыч выглядел поразительно настоящим, до последней веснушки. Он взял лицо Лосяша в свои теплые большие ладони, и оба знали, что должно произойти дальше. Лосяш закрыл глаза и подался вперед, почти падая своими губами на чужие губы. Было сладко, липко и так приятно… Все тело как будто превратилось в одно большое стучащее сердце, а крылья ожили, готовясь взлететь в небеса. Сон закончился так же внезапно, как и начался, но чувство бесконечной сладости, тепла и еще чего-то подозрительно похожего на любовь, осталось с Лосяшем и после пробуждения. Он открыл глаза – за окном уже начало рассветать, свечи догорели, и в комнате, кажется, стало немного теплее, чем вечером. Возможно, батареи снова начали греть. Под одеялами было очень уютно, а после такого сна даже немного жарко. Лосяш ощутил за спиной все ту же широкую грудь, а на своей груди теплые ладони, бережно, но крепко прижавшие его к Копатычу. Его дыхание слегка сбилось, он понял, что его что-то тяготит, и, окончательно проснувшись, ощутил, как ноет низ живота, а к его члену под воздействием провокационного сна предательски прилила кровь. Это не было обычной утренней эрекцией, это точно было что-то большее. Все тело стало чувствительнее, он попытался затаить дыхание и надеялся поскорее прийти в норму, пока Копатыч ничего не заметил. Конечно, они оба мужчины, и тот наверняка отнесется с пониманием к подобным вещам, но что, если он поймет, что именно он стал причиной этой реакции? Все доверие, что они так бережно выстраивали, может рухнуть в один миг. Такой исход показался Лосяшу настоящим концом света. Он старался не шевелиться, но в какой-то момент все же непроизвольно дернулся. – Проснулся? – прошептал хриплый голос ему на ухо. Лосяш не ответил, только слегка вздрогнул, а Копатыч, пытаясь в полудреме уцепиться за него поудобнее, провел рукой по груди. Лосяш сам не знал, как это произошло – когда ладонь невольно задела затвердевшие соски, из него вырвался тихий, но отчетливый стон удовольствия.

♫ Элли на маковом поле – Любовь моя ♫