Не время для перемен

Яков сегодня не пошёл на пробежку. Сегодня был день свадьбы, и он хотел встретить начало дня не в парке, а здесь, в маленькой квартире, которую они с Аней уже привыкли называть «наша». Он принял душ, оделся в светлую рубашку и новые брюки, и теперь стоял у окна с чашкой кофе, глядя на сонный весенний двор. Конец апреля. Тополя уже выбросили первые клейкие листочки, и в воздухе пахло весной — той самой, поздней, которая приходит в их город только к концу апреля. Аня уехала в гостиницу час назад. Яков сам вызвал ей такси, сам усадил, сам поцеловал в щёку и сказал: «До встречи в ЗАГСе, Анечка». Она засмеялась и ответила: «До встречи, будущий муж». И уехала — красивая, взволнованная, с сумкой, в которой лежали уйма загадочных принадлежностей. Теперь в квартире хозяйничали её родители. Мария Тимофеевна, стройная, подтянутая женщина шестидесяти пяти лет со все еще хорошей осанкой и темными, крашеными волосами, убранными в низкий пучок, уже колдовала на кухне. Она приехала вчера вечером и первым делом провела инспекцию холодильника — молча, но выразительно. Яков, заметив этот взгляд, сказал: «Я стараюсь, чтобы Аня питалась правильно». Мария Тимофеевна поджала губы, но ничего не ответила. Сегодня, однако, она была настроена более благожелательно — во всяком случае, принялась варить кофе и доставать из сумки какие-то приправы, которые привезла с собой. Ночевали родители в гостинице, но приехали спозаранку, словно караулить будущего зятя. — Вы, Яков Платонович, завтракали? — спросила она, не оборачиваясь. — Кофе выпил, — честно ответил он. — Это не завтрак. Садитесь. У меня ещё час до выезда в парикмахерскую. Яков сел. Спорить было бессмысленно: Мария Тимофеевна относилась к тому типу женщин, которые не спрашивают, а ставят перед фактом. Ровно так же вела себя его собственная мать, и он знал, что спорить бессмысленно. В гостиной, в кресле у окна, сидел Виктор Иванович — отец Ани. Ему было семьдесят, но выглядел он так, что Яков невольно отметил: хорошая генетика. Коренастый, крепкий, с широкими плечами, которые не скрывал даже свободный пиджак. На лице — большая небритость: не то аккуратная борода, не то давнишняя щетина, которую он, казалось, просто забывал сбривать. Эта небритость придавала ему вид не то отставного профессора, не то старого пирата — и почему-то шла ему невероятно. Руки у него были крупные, с узловатыми пальцами, и когда он взял чашку, Яков заметил старый шрам на костяшке правой — такие остаются не от драк, а от спорта. — Присаживайтесь, Яков, — Виктор Иванович кивнул на диван. — У вас найдётся коньяк? Чисто символически. За молодых. — Найдётся, — Яков подошёл к шкафчику для гостиной, и достал бутылку. Он разлил коньяк по рюмкам — действительно символически, по глотку, — и мужчины сели друг напротив друга. Мария Тимофеевна поставила на стол тарелку с канапе и ушла в прихожую — собираться. В гостиной стало тихо и как-то очень по-мужски: два взрослых человека, которые видели жизнь с разных сторон, но теперь оказались связаны одной женщиной. — За вас, — сказал Виктор Иванович, поднимая рюмку. — За сегодняшний день, — кивнул Яков. Они выпили. Коньяк был хороший — мягкий, согревающий. Виктор Иванович откинулся в кресле, и Яков заметил, как он, совсем по-молодому, закинул ногу на ногу. — Знаете, Яков, — начал он задумчиво, — Аня у нас поздний ребёнок. Мы с Марией уже и не надеялись, что кто-то родится. А она взяла и родилась. Маленькая, крикливая, с кулачками. Я тогда как раз заканчивал громкое дело в областном суде, и помню, что все эти громкие дела вдруг стали такими... неважными. Потому что дома была дочь. Яков слушал. Ему нравилось, как Виктор Иванович говорит — спокойно, размеренно, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших выступать в суде. Но в этой интонации не было пафоса, а только теплота. — Анна всегда была спортивной, — продолжал Виктор Иванович. — Я в молодости фехтованием занимался, так она с пяти лет за мной рапиру таскала. Я ей говорю: «Ань, давай в балет», а она: «Нет, пап, хочу как ты». Потом, правда, переключилась на триатлон. Плавание, бег, велосипед. Представляете? Мелкая такая, а уже на дистанции. Я на соревнованиях сидел на трибуне и думал: «Господи, откуда у неё столько сил?» — Я знаю, — ответил Яков. — Она и сейчас отлично бегает. Тело все помнит, даже когда бросил занятия в юности, а вернулся к ним после долгого перерыва. И после беременности, наверное, будет. Я сам бегаю, мы с ней в Таиланде бегали вместе. — Анна рассказывала. — Виктор Иванович кивнул. — Таиланд этот... Она вообще много о вас рассказывала. И мы с Марией, честно говоря, сначала насторожились. Аня после развода долго одна была, мы переживали. А потом она позвонила и говорит: «Пап, я выхожу замуж. И у меня будет ребёнок». И я слышу в её голосе — она счастлива, по-настоящему. Так, как не была в первом браке. Яков помолчал. Потом сказал: — Я сделаю всё, чтобы она была счастлива. И дочь. И я. У нас теперь семья. Виктор Иванович посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, каким смотрели, наверное, на свидетелей в суде. Потом кивнул. — Я вам верю, Яков. У вас глаза честные. И руки правильные — я заметил, как вы розетку вчера починили за пять минут. Это показатель. Яков усмехнулся: — Это профессиональное. — Я знаю. Но адвокат часто видит людей, в том числе и по рукам. — Виктор Иванович поднял рюмку, в которой ещё плескался коньяк. — Давайте ещё. За вашу дочь. За мою внучку. — За дочь, — Яков поднял свою. Они выпили. На кухне зашумел чайник, Мария Тимофеевна что-то напевала себе под нос, и Яков вдруг почувствовал, как внутри разливается покой. Он опасался этого знакомства — не признавался себе, но опасался. А оказалось, что это легко. Потому что это были родители Ани. Потому что они любили её так же, как он. И потому что они приняли его — без лишних слов, без допросов, просто как человека, который делает их дочь счастливой. --- Гостиничный номер был залит утренним солнцем. Аня выбрала его специально — с большими окнами, с видом на парк, с просторной ванной и кроватью, на которой можно было разложить все свадебные принадлежности. Она стояла у зеркала в лёгком халате, накинутом поверх белья, и смотрела на себя — на свой живот, на свои плечи, на лицо, которое за последние месяцы стало каким-то новым, более полным, более женственным. Вокруг неё суетились подруги. Их было четверо. Лена — та самая, из Садового центра, верная и надёжная, с неизменным вязаным жилетом даже поверх нарядного платья. Оля — лучшая подруга, та, что принимала у себя Даню на время Таиланда, высокая, смешливая, с копной крашеных рыжих волос. И две женщины из школы, где Аня работала инструктором по физкультуре для особенных детей: Ирина, логопед, спокойная и мягкая, и Галя, дефектолог, громкая, энергичная, с вечно сбивающейся причёской. Всем им было за сорок, а одной даже за пятьдесят. Все были замужем, с детьми — кто с подростками, кто уже с взрослыми. И все они знали Аню давно — одни по десять, другие по пятнадцать лет. Они помнили её после операции, помнили после развода, помнили, как она начинала Садовый центр с нуля. И теперь они стояли вокруг неё, поправляли платье, закалывали шпильки, протягивали заколки и говорили все разом: — Ань, ты только не вертись, у меня шпилька выпадет. — А помнишь, как ты на выпускном в школе платье порвала? Это было в актовом зале, ты через скакалку на спор прыгала. В платье. — То платье было ужасное. А это — просто мечта. — Яша твой, кстати, уже звонил? Не опоздает? — Уверена, что не опаздает, — Аня улыбнулась. Платье действительно было мечтой. Она нашла его не сразу — перемерила, наверное, десятка полтора, пока не наткнулась на это: цвета айвори, не белое, а с тёплым, сливочным оттенком, который удивительно шёл к её темно-русым волосам и голубым глазам. Фасон — изящный, с мягко драпированным верхом и расклешённой от груди юбкой, которая не прятала живот, а красиво его очерчивала. В этом платье невеста не выглядела так, будто пытается скрыть беременность. Она выглядела так, будто гордится ею. — Ты как фея, — сказала Галя, отступая на шаг и оглядывая её. — Честное слово. Не хватает только волшебной палочки. — У меня будет букет. — А я тебе говорила, — подала голос Оля, укладывая в сумку запасные шпильки, — что всё будет. Помнишь, ты после развода сидела у меня на кухне и плакала? Я тогда сказала: «Ань, это не конец. Это начало». И вот оно что началось. — Началось, — согласилась Аня и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сморгнула. — Девочки, спасибо вам. За всё. За то, что пришли. За то, что помогаете. Я вас так люблю. — Мы тебя тоже, — сказала Ирина и обняла её — осторожно, чтобы не помять платье. В номер заглянула фотограф — молодая девушка с камерой наперевес, в джинсах и смешной футболке с надписью «I shoot people». Она попросила Аню подойти к окну, и следующие десять минут щёлкала затвором, ловя свет на её волосах, на платье, на лице. Потом сняла подруг — как они поправляют Ане фату (фаты не было, но Оля принесла какую-то невесомую кружевную накидку), как подают ей туфли, как смеются. Аня смотрела на них и думала: «Вот оно, моё богатство. Не деньги, не бизнес, а близкие. Которые пришли. Которые помнят обо мне в горе и радости и любят». Яков подъехал к гостинице ровно в полдень. Он вышел из машины, поправил рубашку и оглянулся на заднее сиденье, где в специальной коробке ждал своего часа букет. Не герберы — герберы были в прошлый раз, после больницы, — а нечто особенное, дизайнерское: белые анемоны с тёмными серединками, серебристый эвкалипт, несколько кремовых роз. Флористка, молоденькая девушка с проколотым носом, сказала: «Это для невесты? Тогда добавлю анемоны. Они символ ожидания. Ну, знаете — ждали, ждали и дождались». Яков тогда хмыкнул и ответил: «Это вы в точку попали». И взял букет. Теперь он стоял у входа в гостиницу, держа этот букет, а рядом с ним стояли Мария Тимофеевна и Виктор Иванович. Тёща оглядывала его с ног до головы и явно прикидывала, достаточно ли хорошо выглажена его рубашка. Тесть, напротив, выглядел расслабленным — видимо, тот символический коньяк сделал своё дело. — Ну что, зять, — сказал Виктор Иванович, хлопнув его по плечу, — волнуешься? — Есть немного, — признался Яков. — Это хорошо. Значит, серьёзно. Я вот когда на Марию женился, у меня руки дрожали так, что я кольцо уронил. Она потом мне сорок лет об этом напоминала. — Сорок три года, — поправила Мария Тимофеевна, не оборачиваясь. — Вот видишь. Сорок три. Готовься. Яков усмехнулся и открыл дверь гостиницы. Номер был на третьем этаже. Они поднялись по лестнице, и Яков постучал. —— — Это, наверное, твой жених! — Оля метнулась открывать, но Галя её остановила: — Подожди. У нас традиция. Жених должен постучать три раза и назвать пароль. — Какой пароль? — донёсся из-за двери голос Якова. Он прозвучал приглушённо, но даже сквозь дверь было слышно, что он улыбается. — Скажи, какая у Ани любимая фрикаделька, — крикнула Галя. — С картофельным пюре. — Неправильно! Все фрикадельки с пюре! — Тогда... с соусом из белых грибов. Подруги переглянулись. Аня засмеялась и кивнула. — Правильно! — объявила Оля и распахнула дверь. Яков шагнул в номер и замер. Аня стояла у окна, вполоборота к нему, и солнечный свет падал на неё так, что всё вокруг — гостиничная мебель, подруги, разбросанные шпильки, — отступило на второй план. Платье цвета айвори мягко обтекало её фигуру, не пряча живот, а красиво его очерчивая. У неё был высокий кудрявый пучок — несколько прядей выбились и лежали на плечах, — и в этом пучке, в этих прядях, в этом платье она выглядела не как невеста из журнала, а как живая, настоящая, счастливая женщина. Которая ждала ребёнка. Которая выходила замуж. — Ну что? — спросила она, чуть смущаясь. — Ты... — Штольман замолчал, подбирая слово. — Ты самая красивая невеста на свете. Я не шучу. В ЗАГСе другой такой невесты не будет. Я вообще сейчас, кажется, дар речи потерял. — Это ненадолго, — шепнула Лена Оле, и все засмеялись. Яков подошёл к Ане, протянул букет и поцеловал её — в щёку, невесомо, боясь испортить макияж. Потом огляделся и заметил фуршетный стол, который девушки накрыли в углу номера: фрукты, канапе, сыр, виноград, маленькие пирожные. — Ты голодный, — сказала Аня, и это был не вопрос. — Немного. — Садись. — Она взяла его за руку и подвела к столу. — Девочки, мой жених, по-моему, завтракал только коньяком в обществе моего папы. Надо срочно кормить. — Коньяком? — Ирина всплеснула руками. — В день свадьбы? — Это было символически, — попытался оправдаться Яков, но Аня уже накладывала ему на тарелку канапе. — Ешь. Тебе нужны силы. Ты ещё кольцо мне надевать! — Я готов, — ответил Яков с полным ртом, и все снова засмеялись. Подруги смотрели на них — на Аню, которая кормила жениха, на Якова, который смущался, но быстро и изящно ел, — и переглядывались. В этих взглядах было всё: «Она нашла своего человека», «Мы так рады за неё», «Наконец-то». И когда фотограф снова подняла камеру, она поймала в объектив не постановочный кадр, а настоящий: двое взрослых людей, которые нашли друг друга позже, чем мечтали, но вовремя. Через пятнадцать минут, когда Яков был накормлен, а подруги в последний раз поправили Ане причёску и платье, они наконец вышли из номера. Впереди шла Аня под руку с Яковом, за ними — родители, позади — подруги, которые продолжали смеяться и перешёптываться. В лифте пахло цветами и духами, и Яков, глядя на отражение Ани в зеркале, вдруг сказал: — Знаешь, что я подумал? — Что? — Что мы с тобой — чертовски красивая пара. Аня засмеялась и прижалась к его плечу. Двери лифта открылись. --- Дворец бракосочетаний встретил их торжественным мраморным холодом, высокими сводами и гулом голосов. Здесь было несколько пар — кто-то уже выходил из зала регистрации с кольцами на пальцах, кто-то, как и они, только ожидал своей очереди. Воздух был наполнен запахами — пахло цветами, духами и едва уловимо — новым казённым линолеумом. Яков держал Аню под руку, она прижимала букет к груди и улыбалась. Мария Тимофеевна и Виктор Иванович шли позади, и Мария Тимофеевна то и дело поправляла дочери край платья. — Волнуешься? — тихо спросил Яков. — Немного. Но это приятное волнение. Как перед стартом. — Перед стартом в новую жизнь? — Перед стартом в нашу общую жизнь. С одной фамилией. Яков сжал её руку и уже хотел сказать что-то ещё, как вдруг заметил, что Аня чуть напряглась. Она смотрела куда-то в сторону, и в её взгляде мелькнуло что-то среднее между удивлением и узнаванием. — Что? — спросил он. — Ничего. Просто... — она чуть кивнула влево. — Вон там Антон. Яков повернул голову. У колонны, метрах в десяти от них, стоял мужчина. Ему было чуть за пятьдесят, но выглядел он старше — полноватый, с заметным брюшком, обтянутым новым нарядным пиджаком, с усами, которые ему совершенно не шли, и с тем выражением лица, которое Яков про себя назвал «директорским». Директор Дома культуры. Бывший муж Ани. Тот самый Антон Коробейников. Рядом с ним стояла женщина — полноватая блондинка лет сорока, в дорогом платье, которое было слишком облегающим для её фигуры, и с причёской, которая, видимо, стоила ей пары часов перед зеркалом. Она держала Антона под руку и что-то ему говорила, но он её не слушал. Он во все глаза смотрел на Аню. Яков мгновенно оценил ситуацию. Антон, очевидно, пришел не на свою свадьбу, а на чужую — вон, у соседней колонны толпились люди — другая пара с гостями. Но Антон увидел Аню — и забыл, зачем пришёл. Его лицо выражало сложную гамму чувств: изумление, растерянность, что-то похожее на досаду. Он смотрел на её живот. На её платье. На Якова. — Это он? — тихо спросил Яков, хотя уже знал ответ. — Он. — Аня пожала плечами. — Потолстел немного. — Заметно. — И пиджак ему мал. — Тоже заметил. — И усы дурацкие. — А усы мне даже нравятся, — Яков чуть улыбнулся. — В них есть что-то... неуловимо комичное. Пусть так и ходит. — Яш, ты невозможен. — Я предельно серьёзен. Тем временем блондинка, стоявшая рядом с Антоном, тоже заметила Аню. Её лицо вытянулось, она дёрнула мужа за рукав и зашипела — так громко, что Яков, стоявший в нескольких метрах, расслышал обрывок фразы: — ...говорил, серая мышка! Бесплодная! А она вон какая! И беременная! Ты посмотри! Антон что-то буркнул в ответ, но блондинка не унималась: — И мужик при ней! Ты видишь, какой мужик? Ты же говорил, она никому не нужна! Яков, услышав это, слегка приосанился. Не из тщеславия — скорее, из чувства справедливости. Ему было приятно, что эта блондинка, которая никогда не видела Аню, уже поняла, что Антон ей врал. Антон тем временем сделал шаг вперёд. Он явно хотел подойти — не то поздороваться, не то что-то сказать. Очень хотел. Но Яков, всё так же держа Аню под руку, плавно и незаметно переместился, заслоняя её своим плечом. Это вышло естественно — как будто он просто поправил рукав или переложил ключи. Антон замер. Ему достался только короткий взгляд Ани — из-за плеча Якова. Она не испугалась, не разозлилась, не смутилась. Она просто чуть улыбнулась — вежливо, почти рассеянно, — и кивнула. Так кивают случайным знакомым, с которыми когда-то работали в одном офисе. — Привет, — сказала она одними губами. И всё. Антон застыл. Его новая жена продолжала шипеть ему в ухо. А Яков, наклонившись к Ане, тихо произнёс: — Дорогая, мне кажется, или твой бывший муж сейчас выглядит так, будто его пыльным мешком ударили? — Есть немного, — Аня подавила смешок. — Но Яша, не отвлекайся. Ты вообще-то женишься. — Я помню. Просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. И ни один усатый бывший муж к тебе не приблизится. — Он не страшный. Он просто... глупый. — Глупых тоже надо держать на расстоянии. — Согласна. Они прошли мимо колонны, мимо Антона и его блондинки, мимо чужой свадьбы. Яков чувствовал, как Антон сверлит его спину взглядом, но не обернулся. Ему было неинтересно. Всё, что ему было интересно, — это свадьба, гости, а главное, женщина, которая шла рядом с ним, прижимая к груди букет из анемон и эвкалипта. — Кстати, — сказал Штольмае, когда они отошли на безопасное расстояние, — а почему ты не взяла его фамилию? В первом браке? — Коробейникова? — Аня фыркнула. — Ты слышал эту фамилию? Анна Коробейникова. Это звучит как название дореволюционной лавки. — Или магазина скобяных изделий. — Вот именно. Я ещё в ЗАГСе, когда расписывались, подумала: «Господи, какая неблагозвучная фамилия. Хорошо, что я не обязана её брать». И не взяла. Оставила Миронову. — А Штольман? — он покосился на неё. — Как тебе звучит Анна Штольман? — Мне нравится. Очень. Звучит гордо. Как будто я — владелица часовой мастерской в Швейцарии. — Часовой мастерской? — Ну, или магазина радиодеталей. Что, в принципе, близко к истине. Яков засмеялся и сжал её руку. — Анна Штольман, — сказал он, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. Очень. — Мне тоже. — Тогда пошли. Нас уже ждут. Они двинулись к дверям зала регистрации. Позади остался Антон — со своими усами, своей блондинкой и своей непонятной тоской. Позади осталась та жизнь, в которой Аня была одна. Впереди была другая. С новой фамилией. С долгожданной дочерью. С мужчиной, который заслонял её плечом и шутил. И это было именно то, чего стоило ждать. --- В зал их пригласили ровно в два. Яков взял Аню под руку, и они шагнули через высокие двери в светлое помещение с мраморным полом, хрустальной люстрой и рядом бархатных стульев для гостей. Играла негромкая музыка — что-то классическое, без слов, — и в этой музыке, в этом свете, в этом торжественном спокойствии было что-то удивительно правильное. Как будто всё так и должно было быть. Гости уже расселись. Слева, на стульях у стены, сидели родители Ани — Мария Тимофеевна, выпрямившаяся как струна, в элегантном сером костюме и с ниткой жемчуга на шее, и Виктор Иванович, который, казалось, единственный из всех присутствующих чувствовал себя полностью расслабленным. Рядом с ними — Оля, Лена, Ирина и Галя; они перешёптывались и явно сдерживали радостный и предвкушающий смех. Справа разместилась группа поддержки Якова. Александр, серьёзный и немногословный, сидел с Пашей, который уже успел стащить с пиджака отца какую-то нитку и теперь наматывал её на палец. Артем, старший сын Якова — высокий, с военной выправкой, — сидел со своей женой Викой, молоденькой, светловолосой, с заметными кругами усталости под глазами, но с живой, любопытной улыбкой. Рядом с ними на стульях болтали ногами Миша и Машенька; Миша держал в руках игрушечного динозавра, без которого, кажется, не ходил никуда. И чуть поодаль, у самого прохода, сидела Маша. С мужчиной. Яков заметил его ещё в холле — Андрей, невысокий, спокойный, в очках, с седеющей бородкой и мягкой улыбкой. Он держался рядом с Машей без тени напряжения — как человек, который точно знает своё место и никуда не торопится. Маша, увидев Якова, чуть заметно подмигнула ему, и он понял: она в порядке. И это хорошо. Мария Тимофеевна, заметив Машу, чуть напряглась. Её спина стала ещё прямее, а взгляд скользнул к Якову с немым вопросом. Яков едва заметно кивнул ей — мол, всё в порядке. Мария Тимофеевна поджала губы, но, увидев, как Маша дружелюбно улыбается Ане, как её спутник вежливо кивает, как дети, сидящие рядом с ними, ничуть не смущены присутствием «ещё одной бабушки», — медленно расслабилась. — Это же бывшая жена? — тихо спросила она у Виктора Ивановича. — Похоже на то, — так же тихо ответил тот. — И, кажется, они дружат. Ты не волнуйся. У современных людей так бывает. — Я не волнуюсь, — отрезала Мария Тимофеевна. — Ну и нравы. Не нравится она мне. Может, она Штольмана хочет обратно захомутать? — Так мы не отдадим! Регистратор — приятная женщина лет пятидесяти, с высокой причёской и тёплым голосом — попросила молодых подойти к столу. Яков и Аня встали напротив неё, и церемония началась. Это была не та церемония, которую Аня помнила по первому браку — казённая, быстрая, как лекция. Эта была другой. Регистратор говорила тихо, но проникновенно, и её слова были не про «ячейку общества», а про любовь. Про то, что семья рождается на бумаге с гербом, а в сердце. Про то, что двое взрослых людей, которые нашли друг друга не в юности, а позже, ценят своё счастье особенно глубоко. — Яков Платонович, — она повернулась к нему, — согласны ли вы взять в жёны Анну Викторовну? — Согласен, — ответил Яков. Голос его прозвучал ровно, но Аня, стоявшая рядом, почувствовала, как дрогнула его рука, державшая её локоть. — Анна Викторовна, согласны ли вы взять в мужья Якова Платоновича? — Согласна, — сказала она, и голос её не дрогнул. Потом были кольца. Яков взял её правую руку — ту самую, на которой уже поблёскивало помолвочное кольцо, — и надел обручальное. Простое, элегантное, парное к тому, что она надела ему через секунду. Аня посмотрела на свою руку — два кольца рядом, — и вдруг улыбнулась. Это была та самая улыбка, которую Яков впервые увидел в Таиланде, на диком пляже. Улыбка абсолютного, ничем не замутнённого счастья. — Объявляю вас мужем и женой, — сказала регистратор. — Можете поцеловать невесту. — Наконец-то, — пробормотал Яков и поцеловал её. Гости зааплодировали. Галя крикнула «Горько!», Оля засмеялась, Миша сильно, но в такт застучал динозавром по спинке стула, а Машенька, сидевшая на коленях у своей мамы, захлопала в ладоши. Маша промокнула глаза, Андрей протянул ей платок. Мария Тимофеевна смотрела на дочь, и на её лице было выражение, которого Яков раньше не видел: гордость пополам с нежностью. Потом им выдали свидетельство о браке. Аня раскрыла его и прочитала вслух: — «Штольман Анна Викторовна». — Ну как? — Яков заглянул ей через плечо. — Красиво, — сказала она. — Очень. — Не жалеешь, что не Коробейникова? — Яша, — она подняла на него глаза, — я тебя умоляю, не напоминай мне. — Я немного ревную в этому индюку. Они вышли из зала, и в холле их уже ждали. Фотограф снова защёлкала камерой, гости окружили их, и на несколько минут всё смешалось: поздравления, объятия, смех. Маша обняла Аню — крепко, по-дружески, — и сказала: «Ты теперь официально в семье. Привыкай». Андрей, стоявший рядом, вежливо пожал Якову руку и сказал: «Поздравляю.» --- Ресторан был небольшой, уютный, с кирпичными стенами и приглушённым светом. Никакой помпезности — только накрытые столы, живая зелень в горшках и тихая музыка из динамиков. Яков и Аня сидели в центре, гости — вокруг. Дети уже освоились: Миша и Паша бегали между столами, Машенька, утомлённая впечатлениями, спала на плече у Артема. Тосты говорили короткие, но искренние. Виктор Иванович поднялся первым, поправил пиджак и сказал: — За мою дочь. За её мужа. За их дочь. Все засмеялись. Яков чокнулся с тестем. Потом поднялся Александр. Он явно не любил публичных выступлений, но ради отца пересилил себя: — Мы с братом, — он кивнул на Артема, — давно хотели, чтобы папа был счастлив. И вот. Анна Викторовна, спасибо вам. За то, что вы его... ну, сделали таким. Он теперь улыбается. Это непривычно, но нам нравится. Яков расхохотался. Аня тронула Александра за руку и сказала одними губами: «Спасибо». Маша с Андреем тоже сказали тост — простой, без лишних слов: «За вас. За семью». Яков встретился глазами с Машей, и она чуть улыбнулась ему — той самой улыбкой, которую он знал тридцать лет. Потом Лена рассказала, как Аня в первый год Садового центра перепутала гортензии с пионами и продала их по цене в два раза ниже, а Оля напомнила, как Аня плакала у неё на кухне, и добавила: «А теперь посмотрите на неё. Она сияет». И Аня действительно сияла. К концу вечера, когда дети окончательно разыгрались, а взрослые перешли к чаю и десерту, Яков наклонился к Ане и тихо сказал: — Не хочешь сбежать? — С собственной свадьбы? — Ну, мы уже зарегистрировались. Официальная часть окончена. Все оплачено. Можно потихоньку. — Яша, — она улыбнулась, — ты устал? — Нет. Просто хочу побыть с тобой вдвоём. Они попрощались с гостями и уехали домой. В квартире было тихо. Даня встретил их в прихожей, обнюхал букет и чихнул. Яков помог Ане снять платье, повесил его на плечики, и они, переодевшись в домашнее, сели на диван. За окном сгущались сумерки. На столе стояла чашка давно остывшего чая. Аня протянула руку и посмотрела на кольца. Помолвочное — тонкое, с небольшим, но очень чистым камнем. И обручальное — гладкое, элегантное, парное к тому, что сейчас поблёскивало на пальце Якова. Два кольца, два обещания и одна жизнь. — Красивые кольца, — сказала она. — Очень, — согласился Яков, беря её руку в свою. — Анна Викторовна Штольман. Звучит гордо. — Звучит, — она улыбнулась. — Мне идёт? — Тебе всё идёт. Даже фамилия Коробейникова, но мы об этом не будем. — Яш! Ты обещал! — Молчу. — Штольман притянул её к себе и поцеловал в висок. — Ты теперь моя. Официально. — И ты мой. Тоже официально! Они замолчали. Даня запрыгнул на диван и устроился у них в ногах. За окном зажглись фонари. На пальце Ани мягко поблёскивали два кольца, и где-то в груди, глубоко-глубоко, разрасталось тихое, спокойное, абсолютное счастье. Такое, которое не нуждается ни в словах, ни в свидетелях. Только в них двоих. И в их дочери, которая мирно спала под сердцем, дожидаясь своего часа.