Вторжение

Это не было похоже на романтику. Это было похоже на столкновение двух галактик — неизбежное, разрушительное, с выбросом чистой, нефильтрованной энергии туда, где раньше кипела лишь концентрированная ненависть. После вынужденного союза, описанного в предыдущих главах, они разошлись по разным углам Отеля, но воздух между ними остался наэлектризованным до предела. Игнорировать это больше не получалось. Люцифер закрылся в своей мастерской. Он не выходил трое суток, и это было на него не похоже. Чарли волновалась. Аластор же испытывал не волнение, а странный, зудящий в кончиках пальцев голод. Отсутствие короля раздражало больше, чем его присутствие. Радио-Демон перестал получать удовольствие от хаоса в Отеле: никто не закатывал глаза на его шутки, никто не морщил нос от запаха жаркого из плоти грешников за ужином. Некого было дразнить. Аластор решился на визит без приглашения. Дверь в мастерскую Люцифера была заперта не на замок, а силой воли хозяина. Но Радио-Демон был искусным взломщиком чужих границ. Тенистая масса просочилась сквозь замочную скважину тонкой струйкой черного дыма, минуя защитные чары, настроенные на демоническую магию (но не на ту, что старше самого понятия «демон»). Мастерская встретила его запахом яблок, озона и старой бумаги. Люцифер сидел спиной к двери, сгорбившись над верстаком. Крылья — все шесть, полупрозрачные, цвета утренней зари — были расправлены и слегка подрагивали в такт неслышной мелодии. Аластор замер на мгновение, поймав себя на неприличном желании коснуться этого оперения, провести когтем по краю самого малого крыла, чтобы узнать, как ангелы реагируют на щекотку или боль. — Ты думаешь, я не чувствую, как в моем святилище воняет падалью, Аластор? — голос Люцифера прозвучал глухо, без привычной язвительности. Просто констатация факта. — О, Ваше Величество, какое пренебрежение этикетом! — пропел Аластор, становясь видимым и стряхивая с плеч несуществующие пылинки. — Я проделал такой путь через коридорные интриги вашей охраны, а вы даже не предложите мне чаю. Или хотя бы одного из тех чудесных яблочных пирогов, рецепт которых, ходят слухи, вы украли у смертной прабабки. Люцифер медленно развернулся на высоком табурете. Выглядел он скверно. Под глазами залегли тени, которые не могла скрыть даже его божественная природа. Белые брюки были испачканы золотой краской и чем-то, похожим на сажу. — Зачем ты здесь? — спросил Король Ада. — Мисс Чарли волнуется, — Аластор ступил ближе, заложив руки за спину и разглядывая разбросанные повсюду чертежи. Это были проекты планет. Не адских пейзажей, а настоящих, живых миров с океанами и атмосферой. — Она считает, что вы в депрессии. Я же считаю, что вы просто малодушничаете. Решили запереться в башне из слоновой кости, пока ваш отель, ваше «искупление» и ваша дочь... Договорить он не успел. Люцифер оказался перед ним быстрее, чем успел бы моргнуть смертный. Быстрее, чем сам Аластор успел активировать вуаль теней. Ладонь Короля — узкая, аристократичная, но твердая как райский металл — сомкнулась на горле Радио-Демона и впечатала его спиной в каменную стену мастерской. Удар выбил воздух из легких и вызвал рябь помех в эфире. — Не смей. Говорить. О Чарли. Таким тоном, — прошипел Люцифер, и его глаза — обычно цвета закатного неба — полыхнули чистым, первозданным пламенем, в котором зарождались и умирали звезды. Когти Аластора рефлекторно впились в запястье Короля, вспарывая рукав идеально скроенного сюртука и плоть под ним. Золотая кровь. Она не пролилась струей, а засияла в порезах, густая и теплая. Аластор увидел, как капля сорвалась и упала на его собственный окровавленный рукав, мгновенно прожигая ткань. Боль была острой, отрезвляющей, правильной. Вместо того чтобы вырываться, Аластор расслабился в захвате. — Ну вот, — выдохнул он, обнажая зубы в своей самой широкой, безумной улыбке. Голос пошел хрипом и радиопомехами от сдавленного горла. — Наконец-то. Я уж думал, ты навсегда останешься комнатной собачкой своей дочери. А в тебе, оказывается, еще теплится этот... огонек. Люцифер моргнул. Огонь в глазах дрогнул, сменившись замешательством, а затем — отвращением к самому себе. Он разжал пальцы, словно обжегшись, и отступил на шаг. — Убирайся, — приказал он, отворачиваясь. — Вон из моей мастерской, пока я не сделал то, о чем действительно пожалею. Но Аластор не двигался с места. Он поднял руку и лизнул коготь, испачканный золотой кровью Люцифера. Вкус был не похож ни на что в Творении. Ангельская кровь обжигала, но не как святая вода, а как глоток чистого этанола, выпитого на голодный желудок при минусовой температуре. Она пробирала до костей и требовала добавки. — Пожалеть? — переспросил Аластор, делая шаг вперед, а не назад. — О, Ваше Сиятельство, вы слишком долго притворялись, будто мы с вами по разные стороны баррикад. Будто вы — свет, а я — тьма. Но правда в том, Люцифер, что мы с вами слеплены из одного теста. Вы пали, потому что хотели свободы. Я стал тем, кем стал, потому что хотел власти. В основе обоих — отказ кланяться. Он обошел Короля, как акула обходит потерявшего ориентацию ныряльщика. — Ты устал, — голос Аластора сменил диапазон, убрав радиопомехи и зазвучав низко, почти интимно. — Устал быть сияющим символом, устал оправдываться перед Небесами, устал глотать жалость в глазах собственной дочери. Я вижу это. И я единственный во всей Преисподней, кто не боится сказать тебе: твоя тьма так же прекрасна, как и твой свет. Возможно, даже прекраснее. Люцифер резко обернулся. Их лица разделяли какие-то дюймы. Крылья Короля, шесть великолепных крыльев, распахнулись гневно, с треском электричества, задев Аластора кончиками перьев. Это было предупреждение. Или приглашение. Радио-Демон решил трактовать это как второе. Он резко выбросил руку и схватился за основание самого малого крыла, там, где алебастрово-белое оперение переходило в теплую, шелковистую плоть спины. Люцифер судорожно вздохнул и замер. Крылья ангелов не были предназначены для грубых касаний. Они были созданы для полета, для защиты, для укрытия младших чинов от сияния Престола, но никогда, никогда их не сжимали так — на грани боли, на грани собственнической ласки. — Отпусти, — выдохнул Король, но не сделал ни малейшего движения, чтобы освободиться. — Не хочу, — честно ответил Аластор, второй рукой хватая Люцифера за воротник. — И ты не хочешь, чтобы я отпускал. Ты хочешь, чтобы тебя сломали и собрали заново. Чтобы кто-то наконец взял ответственность за то, что происходит, на себя, хотя бы на час, хотя бы на ночь. У тебя был шанс попросить меня уйти. Ты его не использовал. Их губы встретились в яростном, неловком, хищном поцелуе, который больше напоминал драку ртами. Аластор до крови прикусил нижнюю губу Люцифера, и король застонал — низко, утробно, вплетая в стон ноту древнего, запретного языка, от которого в мастерской начали вибрировать колбы с ингредиентами. Дальнейшее было подобно крушению поезда, которое наблюдаешь со стороны, будучи одновременно и пассажиром, и машинистом. Люцифер рванул пиджак Аластора так, что пуговицы брызнули в стороны хрустальным дождем. Под тканью оказалась кожа, изрезанная старыми шрамами — рунами сделок и проклятий. Люцифер вел по ним пальцами, и под его касаниями они начинали светиться тусклым алым, причиняя фантомную боль. Это была попытка утвердить власть: «Смотри, я могу сделать тебе больно, я знаю все твои уязвимости». В ответ Аластор использовал свой главный козырь — тени. Щупальца тьмы, порожденные его волей, обвились вокруг запястий и лодыжек Люцифера, растаскивая его в стороны, лишая возможности сопротивляться, пока сам демон прокладывал дорожку из укусов и поцелуев по незащищенной шее короля, спускаясь ниже, к ключицам. — Скажи мне остановиться, — прошептал Аластор, замирая губами над бешено бьющимся пульсом на горле Люцифера. Это был не вопрос. Это была проверка. Люцифер выгнулся в путах, его крылья хлопали по воздуху, сметая свитки и чертежи с ближайшего стола. Он ничего не ответил. Вместо слов он использовал силу: гравитация в комнате нарушилась, инструменты и бумаги взмыли в воздух, сам Аластор на секунду почувствовал себя невесомым, теряя контроль над физикой. Это был ответ гордости. «Я не буду просить. Я буду брать». Люцифер разорвал теневые путы вспышкой света, ударившей из груди, и толкнул Аластора на массивный дубовый стол, тот самый, где лежали чертежи новых галактик. Король навис над ним, взъерошенный, с горящими глазами, с разбитой в кровь губой, и Аластор впервые за долгое время почувствовал что-то близкое к благоговению. — Ты хоть понимаешь, на что ты себя обрекаешь? — спросил Люцифер, и голос его вибрировал от нечеловеческой мощи, от силы, способной гасить солнца. — О, я очень на это надеюсь, — отозвался Аластор, притягивая короля к себе за бедра. — Покажи мне конец света. Сущий пустяк. Устрой мне Армагеддон, Люцифер. У тебя отлично получится. И Люцифер показал. В ту ночь в запертой мастерской Короля Ада сплелись воедино свет и радиопомехи. Это было грубо, больно, с кровью на губах и сорванными голосами. Это было похоже на сведение счетов, а не на соитие любовников. Аластор оставлял на светящейся коже Люцифера багровые отметины когтей, утверждая свое присутствие, а Люцифер выжигал на демонической сути Аластора временные клейма своей власти. В момент наивысшего пика, когда напряжение стало невыносимым, Люцифер рухнул на Аластора, уткнувшись лицом ему в шею, и Радио-Демон почувствовал влагу. Не кровь. Слезы. Беззвучные, горькие, впитывающиеся в его кожу. Король Ада плакал, и это было самым интимным, самым страшным и самым прекрасным, что Аластор когда-либо видел или ощущал. Он ничего не сказал. Ни едкого комментария, ни шутки. Вместо этого Аластор молча накрыл их обоих своей теневой пеленой, блокируя любой свет и любой звук извне. На несколько часов они оказались в абсолютной, первозданной тьме, где не было ни Короля, ни Радио-Демона, а только два существа с израненными душами, впервые нашедшие друг в друге то, чего не могли найти целую вечность. Покой.

***

На следующее утро Люцифер проснулся на узком диване в углу мастерской, укрытый собственным, чудом уцелевшим крылом. Второе безвольно свисало на пол. Все его тело болело, на бедрах красовались синяки от пальцев Аластора, а на запястьях — следы теневых оков. Пахло озоном, сандалом и чем-то чужим, пряным, что Аластор использовал вместо одеколона. Самого Радио-Демона в мастерской не было. На прикроватном столике, аккуратно придавленный золотым яблоком (чтобы не унесло сквозняком), лежал листок бумаги. Витиеватым каллиграфическим почерком, каким писали только в девятнадцатом веке, там было выведено: «Я взял на себя смелость приготовить завтрак и развлечь мисс Чарли сказкой о том, что ее отец был занят „важным астральным проектом“ и просил его не беспокоить. Не разочаровывайте меня опровержением этой легенды. P.S. Вы забываете есть, когда работаете. Это не просьба. Это указание. Р. S. S. Сегодня вечером. Мой эфир. Посвящу вам пластинку. Попробуйте угадать, какую». Люцифер скомкал записку и швырнул в стену, но тут же, чертыхнувшись, встал, подобрал бумажный ком и бережно расправил его на колене. Он ненавидел Аластора. Ненавидел за то, что тот посмел увидеть его слабость. Ненавидел за то, что тот не испугался. И сильнее всего он ненавидел собственное сердце, которое впервые за тысячелетия билось в предвкушении нового вечера.