Инверсия: тьма узнает тьму

Гермиона не спала вторую ночь подряд. Её кабинет в Министерстве напоминал поле битвы — кипы пергаментов, пустые кофейные чашки с засохшей гущей, магический светильник под потолком, гудевший с монотонностью пойманной мухи. Арифмометр в углу, помнивший ещё Амбридж, урчал, переваривая очередной манускрипт. Она сидела, уткнувшись лбом в стол, и перебирала в голове зацепки. Светлые волосы. Серебристые глаза. Тыквенный сок. Фокусы. «Сладкое портит кровь». Что-то щёлкало. Не здесь, в кабинете, а где-то глубоко внутри — там, где она годами складывала мозаику из чужих смертей.

Флешбэк. Её кабинет, три года назад.

Гермиона сидела над международными сводками. Час ночи. За окном — пустая набережная. Кофе остыл. Она листала пражское дело — пыльное, забытое, с пометкой «закрыто». Почти пролистала. Но что-то заставило остановиться. Колдография места преступления. Ванная комната. Тело мужчины, сползшее по стене. Лужа крови на белом кафеле. И разрез — на бедре, на бедренной артерии. Она приблизила снимок. Угол разреза — не горизонтальный, а под углом вверх. Так режет тот, кто стоит над жертвой. Не тот, кто режет себя сам. Пальцы зависли над пергаментом. Сердце забилось чаще — не от страха. От узнавания. Тогда она ещё не знала, кого ищет. Но уже чувствовала — за этим стоит кто-то, кто делает это не случайно. Кто-то, кто оставляет послания. Кто-то, кому не всё равно, заметят ли. Гермиона взяла карандаш и соединила Прагу с Берлином — тонкой линией на карте, висевшей над столом.

Настоящее время. То же место.

Гарри вошёл без стука, поставил на стол два стакана с дымящимся кофе.       — Ты опять не спала. Я по запаху определяю. Твой кофе воняет отчаянием.       — Это называется «аромат продуктивности», — пробормотала она, не поднимая головы. — Ты принёс мне то, о чём я просила?       — Сводку по всем нераскрытым убийствам за последние пять лет? — Гарри опустился в кресло. — Да. Но там двести тридцать страниц, Гермиона. Ты это за ночь не прочитаешь.       — Прочитаю. Она подняла голову. Под глазами — синяки. Волосы собраны в пучок, из которого выбились пряди. Но взгляд — цепкий, голодный.       — Я уже читала большую часть, — сказала она, протягивая ему папку. — Смотри. Прага, 2002. Будапешт, 2003. Берлин, 2004. Везде — один почерк. Бедренная артерия. Угол разреза сорок пять градусов. И ни одной улики. Гарри пролистал страницы. Его лицо стало серьёзным.       — Ты думаешь, это один человек?       — Я знаю. — Она откинулась в кресле и посмотрела на карту над столом — на тонкие карандашные линии, соединяющие города. — Я соединила их три года назад. Тогда я не знала, так ли это. Теперь знаю. Гарри молчал долгую минуту. Потом закрыл папку и положил на стол.       — Даже если это один человек, у нас нет доказательств.       — Пока нет, — согласилась Гермиона. — Но будут. Он оставляет следы. Он хочет, чтобы их нашли. Вопрос в том — кто найдёт первым.

Запись в дневнике. Та же ночь, её пустая квартира.

Гермиона сидела на краю кровати, сжимая в руках старую колдографию — ту самую, из Праги, 2002 год. На обороте её рукой было выведено: «Первое (предположительно)». Она открыла блокнот и написала: «Я увидела его почерк три года назад и не могла остановиться. Теперь, когда у него есть лицо, я чувствую не страх — узнавание. Словно я ждала этого. Словно он всегда был здесь, в тенях моих карт, и я просто не решалась назвать его имя». Она закрыла блокнот, сунула под подушку и выключила свет. Но сон не пришёл — только зуд в старом шраме на рёбрах и вопрос, который она не решалась задать себе вслух: «Почему мне не страшно?»