Инверсия: тьма узнает тьму

С тех пор как Гарри и Джинни превратили мрачный дом Блэков в семейное гнездо, здесь стало светлее. Но тьма всё ещё таилась по углам — как старая плесень, которую невозможно вывести до конца. Гермиону это успокаивало. Она сидела в библиотеке за рабочим столом, заваленным пергаментами и книгами семьи Блэк по взлому охранных систем. На самом верху лежала фотография Агаты Новак — девочки в розовой мантии, чью сахарную вату залили тыквенным соком. Гермиона смотрела на снимок и чувствовала, как шрам на рёбрах начинает ныть. Кикимер, постаревший и почти оглохший, бесшумно поставил перед ней чашку чая. Она не притронулась. Она пыталась найти Драко Малфоя уже неделю. Никто не видел его в Министерстве, никто не замечал в Лютном переулке. Он исчез — и это бесило больше всего. Словно он нарочно дразнил её своим отсутствием. Единственной зацепкой оставались упоминания о новой организации. Безликой. Скользкой. Бизнес, поставленный на конвейер. И Малфой, похоже, был их лучшим станком. Она отхлебнула остывший чай и поморщилась. Ей нужен был информатор. Тот, кто знал Драко. Но такого пока не было. Дверь скрипнула. В комнату вошла Джинни — рыжие волосы собраны в небрежный пучок, на лице та самая ухмылка, которая не предвещала ничего хорошего.       — Так я и думала, что найду тебя здесь, — сказала Джинни, прислоняясь к косяку. — В окружении книг, с таким лицом, будто ты пытаешься расшифровать язык змей.       — Я изучаю ритуальные кинжалы и способы взлома защит, — не поднимая головы, ответила Гермиона.       — О, гораздо безобиднее. А то я уж испугалась, что ты опять влезла в смертельно опасную авантюру. Гермиона подняла голову. Джинни смотрела с тем выражением, которое означало: разговор пойдёт не о книгах.       — Как дети? — попыталась сменить тему Гермиона.       — У мамы в Норе. — Джинни прошла и села рядом. — Так что у нас есть редкий момент тишины. И я намерена использовать его с толком.       — Для чего?       — Для разговора, который я откладывала слишком долго. Гермиона отложила книгу. Напряжение повисло в воздухе.       — Звучит зловеще.       — Потому что это зловеще, — кивнула Джинни. — Я хочу поговорить о Роне. Имя повисло, как непрошеный гость. Гермиона моргнула, но лицо не изменила.       — А что с ним?       — Вот именно. «А что с ним?» — Джинни подалась вперёд. — Мой брат всё ещё влюблён в тебя. А ты большинство ночей не появляешься дома.       — Я не делаю вид.       — Делаешь. Так старательно, что это можно в учебник по Окклюменции записывать. Гермиона вздохнула, откинулась на спинку стула.       — Послушай, Рон — замечательный. Просто сейчас нужно время разобраться в работе.       — Рон хотел жену, которая будет сидеть в Норе и печь пироги. А ты хотела не этого. И он с этим смирился. Что мешает тебе пойти навстречу?       — Некоторые люди не меняются, — в голосе Гермионы проскользнула стальная нотка. — Или меняются так, что становятся хуже. Джинни прищурилась.       — Что это значит?       — Ничего. Просто…       — Нет, не просто. После войны мы думали, у тебя депрессия. Но это было не так, верно? — Джинни наклонила голову. — Ты что-то скрываешь. Гермиона молчала.       — Мы говорили о Роне, — напомнила она.       — Мы говорим о тебе. — Джинни оперлась руками о стол. — Я знаю тебя двадцать лет, Гермиона. Я знаю, как ты выглядишь, когда врёшь. Сейчас ты выглядишь именно так.       — Я не вру. Я просто не рассказываю всего.       — О, это великолепное различие! — Джинни всплеснула руками. — Знаешь, кто так говорит? Люди, которые хранят тайны. Гермиона, ты ведь не влезла во что-то опасное? Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом.       — Я работаю над делом. Под грифом «совершенно секретно». Я не могу рассказывать детали, но это важно.       — Важно настолько, что ты забываешь есть, спать и отвечать на письма друзей? Гермиона закрыла книгу. Раздался глухой стук.       — Ты хочешь правду?       — Хочу.       — Я не счастлива, — сказала она тихо. — Я не помню, когда в последний раз была счастлива по-настоящему. Счастье — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Джинни взяла её за руку. Пальцы были тёплыми.       — Ты пугаешь меня, — тихо сказала Джинни. — Ты говоришь, как человек, который уже сдался. А Гермиона, которую я знаю, не сдается.       — Может быть, та Гермиона умерла, — прошептала Гермиона. — И её место занял кто-то другой.       — Тогда мы её воскресим. — Джинни сжала её ладонь. — Ты, я, Гарри, Рон. Мы вытащим тебя из этого, во что бы ты ни вляпалась. Потому что мы — семья. И мы не бросаем друг друга.       — Даже если человек изменился настолько, что вы его не узнаете?       — Даже если он отрастил хвост и превратился в дракона, — отрезала Джинни. — Спроси Чарли. Гермиона не выдержала и улыбнулась.       — Ты невозможна.       — Я в курсе. — Джинни отпустила её руку. — Ладно, лекция окончена. Но мы ещё вернёмся к теме Рона. И к теме твоей секретной операции. Обещаю. Она направилась к двери, но на пороге обернулась.       — И кстати, книга, которую ты читаешь. «Ритуалы крови». Ты в курсе, что она проклята? Гарри три дня изъяснялся стихами после неё.       — Это неправда.       — Может быть. — Джинни подмигнула. — Но ты ведь не рискнёшь проверять? И она исчезла, оставив Гермиону одну. Гермиона ещё долго сидела в тишине. Она думала не о книге. О семье, которая не бросает. О том, что её состояние пугает подругу. Когда-то — в Хогвартсе, во время войны — она боялась. Звонко, искренне. Но потом война закончилась, а страх остался. Он поселился под рёбрами и со временем перестал быть страхом. Он стал чем-то другим. Чем-то, что заставляло её просыпаться по ночам и перечитывать учебники по Тёмным искусствам — не для экзамена, а чтобы понять. Понять, как работает тьма. Как она растёт. Как заставляет нормальных людей делать чудовищные вещи. Потому что если она поймёт, она сможет контролировать её. Сначала чужую. Потом, возможно, свою собственную. Она никому не говорила об этом. Даже Гарри. Даже Рону.

Австралия. Август 1998 года.

Три месяца после Битвы за Хогвартс. Гермиона стояла в дверях дома, который сама выбрала для родителей. Небольшой коттедж в пригороде Мельбурна, с верандой и кустом жасмина под окном. Она выбрала этот дом за то, что мама была бы счастлива здесь, если бы ещё помнила, кто она.       — Моника, — сказала Гермиона, и голос дрогнул.       — Да? — Моника Уилкинс — в прошлом Моника Грейнджер, в прошлом мама — улыбнулась ей вежливой, безличной улыбкой. — Мы знакомы? Гермиона смотрела на неё и не могла дышать. Эта женщина — эта незнакомая женщина с лицом её матери — смотрела сквозь неё. Ни искры узнавания. Только пустота.       — Нет, — ответила Гермиона. — Мы не знакомы. Простите. Я ошиблась дверью. Она вышла, закрыла калитку и шла по улице, пока ноги не отказали. Села на скамейку в чужом парке. Смотрела на детей, играющих в мяч. На собак, бегущих за палками. На нормальную жизнь, в которой нет войны, нет решений, которые ломают тебя навсегда. Она убила их. Не физически — хуже. Она убила всё, что они знали о ней. Каждый поцелуй перед сном. Каждый день рождения. Каждое «мы гордимся тобой». Всё стёрто. Она сделала это, чтобы спасти их. Но спасённые родители больше не были её родителями. А спасённая дочь больше не была их дочерью. Гермиона просидела в том парке до темноты. И когда наконец встала и пошла к точке аппарации, что-то внутри неё уже умерло. Не та девочка, которая читала учебники и верила в справедливость. Нет — та часть, которая умела быть счастливой. Без причины, без цели, без чувства вины. Вот когда умерла та Гермиона. И вот когда начала рождаться новая.

***

Она вернулась домой, когда уже стемнело. Рон задерживался на работе. Она прошла в свой кабинет, налила два пальца виски, упала в кресло и смотрела на карту на стене — с красными булавками, соединяющими убийства по всему миру. Она думала о том, когда впервые задумалась — что она делает? Почему она скорее побежит за каким-нибудь психом, чем к психологу?       — А всё потому, мама, — сказала она в пустоту, — что я была на войне. И когда война закончилась, я поняла: без изучения психов я не разберусь в себе. Она сделала глоток и закрыла глаза.

***

Битва за Хогвартс. Зелёная вспышка осветила Большой зал, и на долю секунды все тени стали резкими, как рисунок тушью, — каждая трещина в камне, каждый волосок на чьей-то руке. А потом свет погас, и тело Волан-де-Морта рухнуло на пол с тем самым глухим, окончательным стуком, с каким падают на пол увесистые медицинские энциклопедии. Гермиона моргнула. Что-то внутри неё — какой-то таймер, отсчитывавший ритм опасности с одиннадцати лет, — вдруг затих. Она стояла, и мир вокруг неё рушился в обратную сторону, собираясь из хаоса в новый, странный порядок. Первое чувство было почти неуместным: не радость, не облегчение, а жадное, нездоровое любопытство. Её взгляд метался не к Гарри, не к Рону, который где-то рядом хрипло кричал, — она смотрела на тело. На то, как остывает плоть, как за секунду до этого живое, наполненное страшной волей лицо становится просто восковой маской, похожей на манекен. Ей захотелось подойти, прикоснуться, проверить, нет ли пульса на белой, как рыбье брюхо, шее. Пальцы её непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя аккуратные красные полумесяцы. Она одёрнула себя: «Это мерзко, Грейнджер. Ты что, с ума сошла?» Но голос разума в голове прозвучал слабо, словно радиопомеха из далёкого города. А второй голос — тихий, почти неслышный, шептал другое: «Ты хочешь знать, как это работает. Ты всегда хотела знать». Она увидела, как Гарри наклоняется, подбирает Бузинную палочку. В его движениях не было торжества, только бесконечная усталость, как у хирурга после многочасовой операции. Он посмотрел на неё — сквозь толпу, сквозь дым и пыль, и кивнул. Просто кивнул, чуть заметно. И этот кивок означал всё: «Мы сделали это. Я жив. Ты была права насчёт Даров». Но что-то внутри Гермионы уже отпочковалось от этой общей радости и поплыло в другую сторону. Она снова посмотрела на труп Тома Реддла. И тут её настигло чувство, похожее на дежавю, только страшнее: она вспомнила свою собственную руку, держащую палочку перед лицом матери. Вспомнила, как мамины глаза остекленели, как она перестала быть Моникой Уилкинс. Тогда Гермиона тоже применила силу, чтобы стереть, уничтожить чью-то личность. Она, как и он, играла в Бога. Разница была лишь в мотивах: у неё — любовь, у него — ненависть. Но результат — одинаков. Пустота. Её дыхание участилось, а перед глазами поплыли чёрные точки. Ей вдруг до дрожи, до холодного пота, захотелось разобрать его. Не физически, нет. Понять: в какой момент мальчик-сирота Том Реддл превратился в это? Где тот рубильник в душе, который щёлкает, переключая человека с добра на зло? И существует ли он в ней самой? Она, Гермиона Джин Грейнджер, староста школы и лучшая ученица, всегда боялась не Волан-де-Морта. Она боялась той своей части, которая была способна стереть память родителям. И теперь, глядя на поверженного врага, она испытывала не радость, а голод — острый, как после двухдневного голодания, голод понять тьму. Потому что если ты поймёшь, как устроена машина, ты сможешь управлять ею. А если нет — она будет управлять тобой. Это было её прозрение, тихое и совсем не пафосное. Пока Рон подхватывал её на руки и кружил, пока все вокруг захлёбывались слезами и смехом, пока Гарри сгибал над коленом проклятую палочку, Гермиона Грейнджер стояла на пороге взрослой жизни и думала о книгах. О тех книгах, которые Министерство Магии прячет в Отделе Тайн. О знаниях, которые даются не для применения, а для контроля. Она станет тем, кто изучит запретное. Не чтобы использовать, а чтобы понять. Чтобы однажды, когда тьма снова постучится в дверь — или проснётся внутри неё самой, — она встретит её не с палочкой, а с формулой обезвреживания. Она смотрела на тело Волан-де-Морта, и в её сердце, словно ядовитый, но красивый цветок, распускалась эта мысль: «Я должна узнать, почему он стал таким. Я должна понять свою собственную тьму, приручить её, дать ей имя и запереть в клетку из силлогизмов». И она знала, что этот путь займёт всю жизнь. И что никто — ни Рон, ни Гарри, ни даже её будущие дети — никогда не должны узнать, как сильно её влечёт не свет, а тусклое, холодное мерцание механизма, который сжигает души. Она моргнула, и наваждение прошло. На лицо вернулась улыбка, дрожащая и мокрая от слёз. Она обняла Рона, вдохнула запах его пота, крови и жизни. Но глубоко внутри, запертое на ключ, осталось маленькое семя — жажда понять тьму, чтобы никогда не стать ею. И это семя будет расти всю её взрослую жизнь, прорастая то в поправках к законам о тёмных артефактах, то в долгих ночах над старинными фолиантами, то в осторожных, почти нежных прикосновениях к границам дозволенного. Так рождается не злодей, а страж на границе. Человек, который знает, что самое страшное чудовище живёт не в Запретном лесу. Оно смотрит на тебя из зеркала, и у него твои собственные глаза.