Инверсия: тьма узнает тьму

Гермиона Грейнджер проснулась от звука собственного крика. Это случалось часто — слишком часто, чтобы обращаться к колдомедикам. Ей снилась Выручай-комната. Адское пламя. Гойл, падающий в огонь. И Драко Малфой, стоящий с пустыми руками. Он не пытался спасти. И смотрел не на Гойла — в пустоту. Она села на постели, чувствуя, как простыни липнут к спине. Лондон за окном был серым, как лицо мертвеца. Дождь барабанил по стеклу. Она ненавидела это время суток — раннее утро, когда мир ещё не проснулся, а ты уже лежишь с открытыми глазами и понимаешь, что прошлое не забывается. Оно вгрызается в тебя, как старая крыса. Шрам на ребрах — тонкий серебристый рубец, похожий на паутину, — зачесался. Она провела по нему пальцем и вспомнила. 2005 год. Она разбирала международные сводки. Прага, забытое дело, колдография ванной. Тело мужчины, лужа крови, разрез на бедренной артерии. Угол вверх — так режет тот, кто стоит над жертвой. Тогда она не знала, кто это. Но уже поняла: это не самоубийство. И кто-то смотрел, как жертва умирает. Она заказала материалы из Праги. Соседи упоминали «молодого человека, светловолосого, хорошо одетого». Его не нашли. Его не искали. Гермиона закрыла дело и долго сидела в тишине. Тогда появилась первая запись в её блокноте: «Я видела сотни убийств. Но это было другое. Не солдат, убивающий по приказу. Не Пожиратель, бросающий Аваду. Кто-то, кто пришёл к конкретному человеку, перерезал артерию и смотрел, как он умирает. Кто-то, кто не оставил следов — не потому, что боялся, а потому, что ему было интересно, заметит ли кто-нибудь». Работа в Аврорате была её искуплением и попыткой почувствовать хоть какой-то контроль. Так ей сказал какой-то дурацкий психолог, к которому её отправил Гарри. Так она сама себе повторяла каждое утро перед зеркалом в ванной, глядя на шрам на ребрах. Иногда — когда она приближалась к разгадке очередного дела или когда её накрывала волна ненависти к самой себе — этот рубец начинал зудеть. Не болеть, нет. Чесаться. Как старая рана, которая никогда не заживет до конца. В то утро рубец чесался особенно сильно.

***

      — Снова кошмары? Гермиона вздрогнула. Она не слышала, как Рон подошёл — а ведь когда-то, в Хогвартсе, она узнавала его шаги за три коридора. Теперь его голос заставал её врасплох, как будто она забыла, что они живут вместе. Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Волосы взлохмачены после сна, старая футболка с логотипом «Пушек Педдл» растянута на животе — он так и не избавился от привычки заедать стресс, а стресс в последние годы стал их основным блюдом на ужин.       — Я тебя разбудила? — спросила она, не оборачиваясь. — Прости.       — Ты не разбудила. — Он прошёл к столу, и половицы скрипнули под его весом. — Я и не спал толком. Гермиона сжала кружку обеими ладонями. Кофе остыл, но она продолжала его пить — просто чтобы занять руки. Просто чтобы не смотреть на мужа. «Не спрашивай», — мысленно приказала она. — «Пожалуйста, не спрашивай, что мне снилось».       — Хочешь рассказать? — спросил Рон. Она закрыла глаза. Вот он — момент выбора. Можно повернуться и сказать: «Мне приснилась Выручай-комната, адское пламя и Гойл, падающий в огонь. Мне приснилось, что я снова там, и снова не могу спасти его, и снова вижу лицо Драко Малфоя — не испуганное, нет, просто наблюдающее. Как будто он ждал, чем всё закончится. Как будто ему было интересно». Можно сказать: «Я думаю о нём, Рон. Я думаю о нём больше, чем о тебе. И это разъедает меня изнутри, но я не могу остановиться». Она открыла глаза.       — Ничего особенного, — сказала она ровно. — Просто старые воспоминания. Тишина. Она физически ощутила, как Рон сдувается — словно из него выпустили воздух. Он не поверил. Она знала, что он не поверил. Но он не стал спорить.       — Я приготовлю тебе твой любимый завтрак, — сказал он, и его голос звучал так старательно-бодро, что у неё защемило в груди. — Вчера Джордж решил протестировать новую взрывающуюся бомбу-вонючку прямо в подсобке. Пожарных вызывали, представляешь? В четвёртый раз за месяц. По-моему, они уже хотят брать с нас абонентскую плату. Он подошёл к ней сзади и обнял. Его руки были тёплыми, знакомыми — руки человека, которого она знала больше двадцати лет. Когда-то от этих прикосновений у неё подкашивались колени. Когда-то она не могла дождаться, когда он вернётся домой. Теперь она просто терпела. Нет — не так. Она не терпела. Она принимала его прикосновения, как принимают лекарство, которое уже не помогает, но которое продолжаешь пить, потому что боишься, что без него станет хуже. «Ты не заслуживаешь этого», — подумала она. — «Ты не заслуживаешь мужа, который обнимает тебя, пока ты думаешь о другом мужчине, который скорее всего является убийцей». Но вслух она сказала:       — Пожарные? Бедный Джордж.       — Бедный Джордж? — Рон фыркнул. — Это я бедный! Я полдня заполнял отчёты для страховой! Он убрал руки слишком быстро — она заметила это. Он отошёл к плите и начал готовить. Яичница с беконом — её любимая, хотя она сто раз говорила, что может позавтракать и просто тостом. Он всё равно готовил. Это был его способ говорить «я здесь, я рядом».       — И вот стоим мы, значит, в дыму, — рассказывал он, разбивая яйца на сковороду, — а Джордж орёт: «Это не взрыв, это презентация продукта!» А пожарный на него смотрит и говорит: «Сэр, у вас брови горят». Гермиона издала звук, который должен был быть смехом. Получилось что-то среднее между смешком и вздохом. Рон не обернулся. Но его плечи едва заметно опустились. «Он всё слышит», — поняла она. — «Он слышит, что мой смех фальшивый. Он слышит, что я не здесь.». На секунду ей захотелось встать, подойти к нему и обнять в ответ. Просто прижаться щекой к его спине и сказать: «Прости меня. Прости, что я выбираю работу — или не работу, а что-то худшее. Прости, что я всё ещё здесь, хотя меня уже нет». Но она не встала.       — …и тут он говорит: «Дайте мне огнетушитель!» — продолжал Рон, переворачивая яичницу. — А огнетушитель, конечно, заколдованный. Вместо пены — конфетти. Представляешь?       — Представляю, — сказала Гермиона, и на этот раз её голос прозвучал почти нормально. Почти по-настоящему. Почти как раньше. Рон поставил перед ней тарелку. Яичница, бекон, тост, нарезанный по диагонали — так, как она любила. Он помнил. Он всегда помнил такие мелочи. А она не могла вспомнить, когда в последний раз делала что-то подобное для него.       — Рон? — позвала она, когда он уже садился напротив со своей тарелкой.       — Да? Она посмотрела на него. На его уставшее лицо. На морщинки вокруг глаз, которых не было ещё пять лет назад. «Скажи ему. Скажи сейчас. Пока он ещё здесь. Пока ты ещё можешь».       — Ничего, — сказала она. — Просто… спасибо. За завтрак. Он улыбнулся — чуть грустно, чуть вымученно. И начал есть. А Гермиона сидела напротив, ковыряла яичницу вилкой и думала о том, что каждое утро их брак умирает чуть-чуть больше. Не с криком, не с битьём посуды. Тихо. Почти незаметно. В паузах между «доброе утро» и «как прошёл день». В несказанных словах, которые копились на кухонном столе, как неоплаченные счета. Он смотрел на неё так, словно ждал, что она исчезнет. И самое страшное — она тоже этого ждала.

***

Ты когда-нибудь пробовал держать в руке человеческое сердце? Нет, не метафорически. Самое настоящее, ещё тёплое, скользкое от крови. Драко пробовал. Ему не понравилось — слишком много шума, слишком много грязи. Он предпочитал бедренную артерию. Один точный разрез — и человек истекает кровью за три минуты. «Шторм» нашли его через год после войны. Драко тогда пытался жить нормально. Ходил на слушания Визенгамота в лучшем костюме, говорил о «раскаянии». Ему поверили. Но жить он не мог. Каждое утро — пустота внутри. Еда потеряла вкус. Женщины — интерес. Всё изменилось в баре на окраине Лондона. Он сидел один, пил тыквенный сок со льдом, и услышал за соседним столиком разговор. Искали человека «на одну сделку». Кровавую сделку. Драко пересел к ним. Не потому, что нуждался в деньгах. Потому что пустота требовала заполнения. Человек в сером костюме — мистер Грин — представился позже. Он знал о Праге. Знал, что Драко уже убил. И предложил выбор: «Или ты с нами. Или мы сдадим тебя аврорам». Драко колебался неделю. Но каждую ночь он вспоминал Прагу. Тёплую кровь на пальцах. Ощущение, что он жив. Он согласился. Через месяц убил снова — уже для них. И с каждым разом пустота внутри отступала. Не исчезала — но становилась меньше. Теперь он был лучшим. Виртуозом смерти. Его последняя работа — Леонид Брик. Тот самый политик-теоретик, который держал магглов в подвале. Драко перерезал ему бедренную артерию, пока тот сидел в своём кабинете. Три минуты. Ровно. А потом выжег на стене надпись: «Теперь чисто». Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.  Это должно было его радовать. Монстру спокойно. Монстр не сомневается. Он улыбнулся — ледяной, острой улыбкой — и вышел в ночь.