Инверсия: тьма узнает тьму

Гермиона прибыла в Венецию на следующий день. Министерство магии Италии не знало о её приезде — она действовала в обход официальных каналов, рискуя значком, репутацией и, возможно, жизнью. Но ей было плевать. В тот момент, когда она шагнула на скользкие камни мостовой, она почувствовала что-то странное. Не страх. Не тревогу. Облегчение. Словно долгое путешествие наконец-то подошло к концу, и она оказалась именно там, где должна была быть. Она не знала, где искать его. Не знала, как он выглядит теперь, спустя годы после войны — те несколько колдографий в её досье были довоенными, с благотворительных приёмов, где он ещё носил мантию, а не костюм убийцы. Но она знала одно: он найдёт её сам. Он не упустит возможности ее удивить. Венеция встретила её запахом тухлой рыбы и канализации, смешанным с ароматом свежего хлеба из ближайшей пекарни. Узкие улочки петляли, как кишки гигантского зверя, и каждые несколько шагов она натыкалась на воду — тёмную, маслянистую, в которой отражения гниющих фасадов палаццо напоминали улыбку мертвеца. Город тонул — медленно, неумолимо, — и ей казалось, что она тоже часть этого утопления. Она поселилась в маленьком магическом отеле недалеко от Сан-Марко. Номер был тесным, с обоями в цветочек и кроватью, которая скрипела при каждом движении. Идеальное место для человека, который не планировал спать. Гарри был в бешенстве от её плана. «Ты сошла с ума», — сказал он, когда она сообщила ему о намерении лететь. Но он знал: если она не уедет под его присмотром, с договорённостью держать связь и отмечаться каждый вечер, она просто исчезнет какой-нибудь ночью — без предупреждения, без координат, без возможности её найти. Она ждала его. Бесконечные часы блуждания по городу. В напряжении, от которого сводило челюсти так, что зубы начинали болеть. Она посещала музеи, пила кофе на площади Сан-Марко, скользила в гондолах по каналам, чувствуя себя полной идиоткой. Туристы фотографировали голубей. Влюблённые парочки целовались на мостах. Всё было до отвращения нормальным — а она сидела в этом нормальном мире, как заноза под кожей, и ждала, когда её вытащат. Но она знала: он наблюдает. Где-то в толпе, за одним из этих бесчисленных окон, в тени арки или на балконе палаццо прячется тот, кого она ищет. И он знал, что она ждёт. В этом была вся суть игры. Иногда, в минуты вынужденного бездействия, она думала о Роне. О том, как он смотрел на неё перед отъездом — не спрашивая, не удерживая. Он просто стоял в дверях кухни и молчал, и его молчание было громче любого крика. Она знала: он понимает, куда она едет. Не в Венецию — к кому-то. И он ничего не сказал. Потому что за годы их брака он научился главному: слова не работают. Она всё равно уйдёт. Она думала о том, что скажет Рону, когда вернётся. Если вернётся. «Я должна была это сделать». «Это часть работы». «Ты не понимаешь». Все эти фразы были ложью, но ложью удобной, обкатанной, как морская галька. Она повторяла их про себя, пока они не начинали звучать почти правдиво. Почти.

***

Ночь висела над холмами, густая и душная, как дыхание умирающего. Вилла в три этажа, сложенная из камня цвета старой кости, вжималась в склон горы, словно боялась сползти в долину. Кипарисы — чёрные на фоне залитого луной неба — стояли вдоль подъездной дорожки, точно часовые, которым забыли выдать оружие, но не забыли внушить, что они всё равно должны внушать страх. Драко Малфой стоял в тени старого фонтана и смотрел на дом. Вода в фонтане давно пересохла. Каменный дельфин с отбитым хвостом скалился в пустоту. Драко провёл пальцем по его морде — холодный, шершавый, мёртвый. Ему нравилось это ощущение. Момент перед. Тишина, которая наступает, когда ты уже пересёк черту, но ещё не оставил следов. Он думал о Грейнджер. Где-то там, в отеле или кафе на улицах Венеции, она сидела и думала о нем. Он знал это. Знал с той же абсолютной уверенностью, с какой знал, где проходит бедренная артерия. Она приехала. Она приняла приглашение. И сейчас — пока он стоит в тени умирающего фонтана — она смотрит на часы и злится. Или нервничает. Или прикусывает губу. Он представил, как она получила его послание. Как развернула пергамент. Как её пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями — дрогнули. Как дыхание участилось. Как она сказала себе: «Это операция. Просто операция». «Ты лжёшь себе, Грейнджер, — подумал он, и уголок его губ дрогнул. — Так же, как я лгу себе. Мы оба знаем, зачем ты здесь». Он не придёт к ней сегодня. Сегодня у него другое свидание. Но он хотел, чтобы она была рядом — не с ним, рядом. В том же городе. В том же воздухе. Чтобы она дышала тем же кислородом, который через час будет пахнуть кровью. На нём был тёмно-серый костюм от швеи с Твилфитт и Таттинг — достаточно элегантный, чтобы сойти за гостя, достаточно свободный, чтобы не стеснять движений. Отросшие светлые волосы собраны в низкий хвост, перехваченный чёрной лентой. В хвосте, среди прядей — шпилька из гоблинского серебра. Длинная, остро отточенная, с головкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Античный Уроборос. Символ вечности. Символ того, что у смерти нет конца — есть только повторение. Он обошёл виллу по периметру. Охранные чары были предсказуемы до зевоты: сигнальные сети, антиаппарационный купол, два Стерегуса. Стандартный набор для тех, кто привык полагаться на деньги, а не на ум. Драко вытащил палочку — боярышник и волос единорога — и провёл ею вдоль каменной кладки. Чары задрожали и расступились, как вода перед носом лодки. Стерегусы всхлипнули и заткнулись. Он вошёл. В гостиной пахло дорогим табаком, старым деревом и маггловским бренди — выдержанным так долго, что запах стал почти материальным. На стенах — картины: охота на единорогов, пытки гоблинов, портрет волшебника в короне из человеческих зубов. Коллекционер дурного вкуса. Драко задержал взгляд на короне. Настоящие зубы? Или магическая имитация? Он подумал: «Если настоящие — Коррето умрёт медленнее, чем я планировал». На диване спал охранник — крупный мужчина в мятой рубашке, с палочкой в ослабевших пальцах. Пустой бокал стоял на полу. Драко посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом — так смотрят на материал, из которого предстоит что-то сделать. Можно было оглушить его. Можно было пройти мимо. Но Коррето не должен был умереть в одиночестве. Ему нужны были провожатые. Драко вытащил из хвоста шпильку. Гоблинское серебро тускло блеснуло в лунном свете. Он подошёл к спящему — бесшумно, как сама смерть, которая в этом доме была не гостем, а хозяином. Опустился на корточки рядом с диваном. «Ты знал, на кого работаешь, — подумал он, разглядывая лицо охранника: грубое, небритое, с лопнувшими капиллярами на носу. — Ты знал, что твой хозяин — торговец смертью. Ты получал деньги. Тратил их на дешёвое вино. Спал на работе. Ты не жертва. Ты — соучастник». Один быстрый, точный укол в основание черепа — туда, где позвоночник встречается с головой, где кость тоньше всего и где нет магии, способной остановить четыре дюйма зачарованного серебра. Шпилька вошла с тихим, влажным звуком — как нога в болотную грязь. Охранник вздрогнул — один раз, всем телом, словно от оргазма, — и затих. Драко задержался на секунду. Прислушался к себе. Ничего. Ни сожаления. Ни удовлетворения. Ни радости. Только тишина внутри — ровная, гладкая, как поверхность замёрзшего озера. Так было всегда, когда речь идет об убийстве не главной цели. Он вытер шпильку о рубашку мертвеца, вставил обратно в волосы и двинулся дальше. Лестница на второй этаж была мраморной, с коваными перилами. Ступени не скрипели — старый дом уважал тех, кто умел ходить бесшумно. Драко поднимался медленно, наслаждаясь тишиной. Тишина перед убийством — особенная. Она плотнее обычной. В ней есть вес. В ней есть обещание. На втором этаже — три двери. За одной слышалось размеренное дыхание с присвистом. Гостья? Любовница? Прислуга? Драко остановился. На мгновение представил, как открывает дверь — и видит женщину. Молодую или старую — неважно. Как она просыпается, видит его, открывает рот для крика. Как шпилька входит в её горло — не в основание черепа, нет, это слишком быстро. В горло. Чтобы она успела осознать. Он тряхнул головой. «Нет. Не сегодня. Сегодня я не заинтересован в женщинах. Кроме одной — и она не здесь». Он прошёл мимо. Третья дверь вела в спальню хозяина. Драко толкнул её — без стука, без заклинания, просто ладонью. Петли не скрипнули. Богатые люди смазывают петли — они боятся скрипа больше, чем воров. Коррето не спал. Он сидел в кровати — огромной, с балдахином, расшитым гербами его рода, — и читал пергамент при свете магического светильника. Лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту местности, по которой прошлась не одна война. Глаза — когда-то, вероятно, пронзительные — теперь слезились и щурились. Но в них ещё теплился ум. Хитрый, цепкий, как у старой крысы, пережившей слишком много кораблекрушений. Страха в этих глазах не было. Только раздражение — и что-то похожее на любопытство.       — Ты кто? — спросил он по-итальянски, а потом, оценив внешность гостя, перешёл на английский с лёгким акцентом: — А, британский мальчик. Тебя прислали меня убить?       — Прислали, — ответил Драко, останавливаясь в нескольких шагах от кровати. Палочку он не доставал. Шпилька снова была спрятана в волосах.       — Но вы, кажется, не боитесь.       — Я прожил девяносто четыре года, мальчик. Я пережил Грин-де-Вальда. Я пережил Волдеморта. Я пережил три покушения и одну дуэль с аврором, который думал, что он быстрее меня. — Коррето усмехнулся беззубым ртом, и в этой усмешке было что-то почти отеческое. — Ты думаешь, я буду бояться какого-то светловолосого юнца в дорогом костюме?       — Вы должны, — ответил Драко. В его голосе не было угрозы. Только констатация факта — простая, как закон гравитации. — Я лучше тех, кого вы пережили.       — И как же ты это сделаешь? Заклинанием? Палочкой? Зелёной вспышкой? — Коррето откинулся на подушки, и в его глазах мелькнуло что-то почти похожее на азарт. — Давай, мальчик. Покажи, на что ты способен. Драко медленно вытащил шпильку из волос. Хвост снова рассыпался по плечам. Гоблинское серебро поймало лунный свет и заиграло на нём — холодном, белом, как кость.       — Вы когда-нибудь задумывались, сколько времени нужно, чтобы умереть, если перерезать бедренную артерию? — спросил он, разглядывая шпильку так, словно видел в ней что-то бесконечно прекрасное. — Две минуты, которые приближаются к трем. Кровь вытекает не каплями — толчками. В такт сердцу. Вы можете смотреть на это и считать. Раз. Два. Три. Как метроном. Как музыка. Он сделал шаг к кровати.       — А знаете, сколько времени нужно, чтобы умереть, если ввести гоблинское серебро в продолговатый мозг? Нисколько. Смерть наступает быстрее, чем сигнал от нервных окончаний доходит до головы. Вы даже не успеете понять, что умерли. Ваше сердце остановится раньше, чем ваш мозг осознает, что вы мертвы. Коррето наконец-то дёрнулся. Рука метнулась к тумбочке, где лежала палочка. Драко был быстрее — всегда был быстрее. Он оказался рядом с кроватью в одно текучее, змеиное движение. Левой рукой перехватил запястье старика — сухое, хрупкое, как птичья кость. Правой — вонзил шпильку. Металл вошёл точно в ямку под основанием черепа. Звук был тихим, почти интимным: влажный хруст, похожий на треск льда под ногой. Глаза Коррето расширились — в них наконец-то появился страх. Запоздалый. Бесполезный. Он открыл рот, но ни звука не вырвалось. Тело выгнулось дугой — один раз, как в эпилептическом припадке, — и обмякло. Драко не отпустил его сразу. Он задержал руку на затылке старика ещё на несколько секунд. Чувствовал, как тепло уходит из тела — не резко, не толчками, а мягко, как вода уходит в песок. Чувствовал, как останавливается сердце — не слышал, именно чувствовал, через кончики пальцев, через шпильку, которая стала проводником между ним и смертью. Вот теперь он почувствовал. Не радость. Не удовольствие. Что-то другое — то, что приходило всегда, когда он убивал этих людей. Заполнение. Как будто внутри него была пустота — огромная, чёрная, вечно голодная, — и каждая смерть заполняла её. Не до конца — никогда до конца, — но достаточно, чтобы он мог дышать. Достаточно, чтобы он мог жить дальше. Это был его наркотик. Его кислород. Его единственный способ чувствовать, что он существует. Не Драко Малфой, бывший Пожиратель, сын своего отца, трус, который не смог убить Дамблдора. А Драко Малфой — художник. Творец. Тот, кто решает, кому жить, а кому умереть. Он вытащил шпильку — медленно, с тем же влажным звуком. Капля крови скатилась по серебру и упала на простыню. Он вытер шпильку о край простыни, аккуратно, как вытирают перо после письма, и вставил обратно в волосы. В комнате было тихо. Магический светильник мигнул и погас — то ли отдавая дань уважения покойному, то ли просто потому, что заклинание выдохлось. Лунный свет лился сквозь окно, окрашивая всё в оттенки серебра и кости. Тело Коррето лежало на кровати — голова запрокинута, беззубый рот приоткрыт, пальцы всё ещё сжимают край простыни. Выражение лица — удивление. Как будто он до последней секунды не верил, что это происходит с ним. Драко оглядел комнату. На тумбочке лежал пергамент, который читал Коррето. Список имён. Некоторые были вычеркнуты — аккуратной линией, словно бухгалтер подводил баланс. Последнее, невычеркнутое, гласило: «Г. Грейнджер». Драко замер. Гермиона Грейнджер. Какое дело было до неё старому итальянскому контрабандисту? Кто-то хотел заказать артефакт, способный её убить? Или она стояла у кого-то на пути — и этот кто-то обратился к Коррето, прежде чем обратиться к «Шторму»? Он сложил пергамент и спрятал в карман. «Шторм» не платили ему за вопросы. Но они и не запрещали их задавать, просто это было не особо принято. Прежде чем уйти, он подошёл к стене над кроватью. Смочил палец в ещё тёплой крови убитого — она была густой, как краска, и пахла железом — и вывел три слова. Тем самым каллиграфическим почерком, которым когда-то писал эссе по Зельеварению. Кровь была идеальным материалом: не слишком жидкая, не слишком густая, ложилась ровно, без потёков. «Посмотри, как чисто. Нравится?» Он отступил на шаг и оглядел свою работу. Идеально. Коррето на кровати — как экспонат. Надпись на стене — как подпись художника. И где-то там, в лабиринте венецианских улиц, женщина, которая поймёт. «Ты оценишь, Грейнджер, — подумал он. — Надеюсь ты та, кто способен оценить». Он покинул виллу так же бесшумно, как вошёл. Вниз по лестнице — мимо второй двери, за которой кто-то дышал с присвистом (живи, неизвестный гость, живи — сегодня ты не в списке). Через гостиную — мимо мёртвого охранника на диване. Через стеклянную дверь. Через внутренний двор со старым фонтаном. У ворот он остановился и обернулся. Вилла стояла тёмной громадой на фоне светлеющего неба. Где-то в доме тикали часы. Где-то капала вода. Где-то наверху, в спальне с балдахином, остывало тело человека, который думал, что он бессмертен. «Ты был никем, Коррето, — подумал Драко. — Ещё одной крысой, которая думала, что переживёт всех. Но ты ошибся. Ты пережил Грин-де-Вальда, Волдеморта и аврора. Ты не пережил меня». Он улыбнулся — ледяной, острой улыбкой. Улыбкой человека, который знает, что сделал свою работу идеально. Улыбкой человека, у которого в кармане лежит список имён, и одно из них — её имя, её инициал, «Г. Грейнджер» — если игра продолжится, он наверняка его где-нибудь оставит. Он аппарировал, оставив после себя только запах старой крови, дорогого табака и лёгкий аромат яблок — непонятно откуда. Может, от деревьев в саду. Может, от воспоминания о женщине, которую он не встретил сегодня, но чьё имя уже было выжжено где-то глубоко в его сознании — как руна, начертанная невидимой рукой. Как надпись кровью на стене. Как обещание.

***

Драко не планировал приходить. Он сказал себе это много раз — когда покидал виллу Коррето, когда аппарировал обратно в город, когда дал себе время поспать до вечера и когда после шёл по узкому переулку в сторону Сан-Марко. Он не планировал приходить. Он просто шёл. Просто ноги сами несли его туда, где — он знал, чувствовал своей магией — она сидит и ждёт. Кафе называлось «Al Ponte Sospeso» — «У подвесного моста». Он выбрал его для наблюдения за три дня до её приезда: маленькое, с двумя выходами, с террасой, нависающей над водой. Идеальное место для женщины, которая хочет контролировать пространство. Она села бы так, чтобы видеть всех входящих. Она всегда так садилась — он помнил это по школе: в Большом зале она всегда сидела лицом к двери, спиной к стене. Привычка, которую не вытравишь. Привычка, которую он использовал. Он не вошёл в кафе. Он стоял на другой стороне канала, в тени арки, прислонившись плечом к сырому камню. Расстояние — метров двадцать. Достаточно, чтобы видеть её, но недостаточно, чтобы быть замеченным. В Венеции это называлось «смотреть на мост» — stare a guardare il ponte. Местная идиома для наблюдения. Для ожидания. Для охоты. Она пила эспрессо. Он заметил это сразу — крошечную чашку, которую она сжимала обеими ладонями, словно грелась, хотя вечер был тёплым. Кофе наверняка остыл. Она видимо забывала пить вовремя — зачитывалась, задумывалась, уходила в свои мысли так глубоко, что реальность переставала существовать. Он помнил это по библиотеке Хогвартса: она сидела над книгами часами, не замечая, что солнце село, что свечи догорели, что он стоит в трёх шагах от неё и смотрит. Тогда он смотрел с презрением — грязнокровка, заучка, выскочка. Теперь он смотрел иначе. На ней было простое платье — тёмно-синее, маггловское, без намёка на мантию. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди — они падали на шею, на скулы, и она то и дело заправляла их за ухо раздражённым жестом. Он заметил этот жест. Она повторила его трижды за те десять минут, что он стоял и смотрел. Она нервничала. «Ты ждёшь меня, — подумал он, и что-то внутри него — холодное, тёмное, давно забытое — шевельнулось. — Ты сидишь здесь, в этом чёртовом кафе, и ждёшь человека, который перерезает людям глотки. Ты прилетела через пол-Европы по одному слову. По одному слову, Грейнджер. "Гондолы". Я написал "Гондолы", и ты примчалась». Это была власть. Чистая, незамутнённая, пьянящая — как хорошее вино, как первый глоток воздуха после долгой задержки дыхания. Он мог бы войти. Мог бы сесть за её столик. Мог бы сказать: «Привет, Грейнджер. Давно не виделись». И она бы не закричала. Не схватилась бы за палочку. Она бы замерла — на секунду, на две, — а потом посмотрела бы на него своими карими глазами, в которых смешались страх, ненависть и что-то ещё. То, чему она отказывалась дать имя. Он не вошёл. Не потому, что боялся. Потому что хотел продлить этот момент. Момент, когда она ещё не знает, а он уже знает. Момент, когда она ждёт, а он смотрит. Это было почти интимно — стоять в тени и наблюдать, как она поправляет волосы, как её пальцы дрожат на чашке, как она смотрит на часы. «Ты думаешь обо мне, — продолжал он беззвучный монолог. — Ты думаешь: придёт — не придёт. Ты гадаешь. Ты нервничаешь. Ты прикусываешь губу — да, вот так, прямо сейчас. Я вижу. Я всё вижу». Она действительно прикусила губу — нижнюю, чуть сбоку. Жест, который он помнил с Хогвартса. Она делала так перед экзаменами. И когда волновалась на уроках. И когда Снейп задавал ей вопрос, на который она знала ответ, но боялась ошибиться. «Ты боишься, Грейнджер, — подумал он. — Но не меня. Ты боишься того, что чувствуешь. Ты боишься, что это не просто охота. Ты боишься, что я тебе нужен.». Она отставила чашку и полезла в сумку. Достала блокнот — маленький, потрёпанный, в кожаном переплёте. Открыла. Записала что-то — быстро, размашисто, как записывают мысль, которую боятся забыть. «Что ты пишешь? — Ему стало интересно. — Моё имя? Вопрос, который хочешь мне задать? Список причин, по которым ты не должна быть здесь?» Она закрыла блокнот и снова посмотрела на часы. Потом на дверь. Потом на канал. Её взгляд скользнул по арке, где он стоял — и не задержался. Она не видела его. Никто не видел. Он был тенью. Он был призраком. Он был человеком, который научился исчезать задолго до того, как стал убийцей. Он смотрел на неё и думал: «Ты красивая, Грейнджер. Не в том смысле, в каком красивы женщины на обложках журналов. В том смысле, в каком красива сталь перед ударом. В том смысле, в каком красив огонь — опасный, живой, настоящий. Ты другая. Ты всегда была другой. И я хочу...» Он осёкся. Что он хотел? Убить её? Нет. Тронуть её? Да. Увидеть её страх? Да. Увидеть её ярость? Тоже да. Но было что-то ещё — то, чему он не мог подобрать слов. Что-то, что не имело отношения к насилию, к контролю, к власти. Что-то, что пугало его больше, чем Волдеморт когда-либо пугал. Что-то похожее на желание быть увиденным. По-настоящему увиденным. Не как монстр. Не как убийца. Как он сам. «Ты же видишь меня? — подумал он. — Ты смотришь на мои работы и видишь смысл? Ты читаешь мои письма — даже те, что написаны кровью, — и понимаешь язык? Ты знаешь, что я не просто режу людей, а что я говорю, рассказываю историю?». Официант подошёл к её столику, предложил ещё кофе. Она покачала головой — «нет, grazie». У неё был уставший голос. Она не спала. Он заметил круги под глазами — тёмные, глубокие, как синяки. «Ты не спишь из-за меня, — подумал он. — Ты лежишь ночами и думаешь обо мне.». Он позволил себе улыбнуться — в темноте, где никто не видел. Она снова посмотрела на часы. Она ждала. Всё ещё ждала. Прошло три часа. Она не уходила — и это говорило больше, чем любые слова. «Ты не уйдёшь, — понял он. — Ты будешь сидеть здесь, пока я не приду. Или пока кафе не закроется. Или пока ты не поймёшь, что я не приду. А когда ты поймёшь — ты разозлишься. И эта злость будет слаще любой благодарности». Он мог бы подарить ей эту встречу. Мог бы войти, сесть, заговорить. Но тогда игра закончилась бы слишком быстро. А он не хотел, чтобы она заканчивалась. Он хотел, чтобы она длилась. Чтобы она ждала. Чтобы она думала о нём — не час, не день, а недели, месяцы, годы. Чтобы она искала его. Чтобы она находила. Чтобы она не переставала смотреть. «Я оставлю тебе кое-что, — решил он. — Не меня. Но кое-что, что скажет тебе: я был здесь. Я смотрел. Я знаю». Он взмахнул палочкой — незаметно, под полой пиджака, — и прошептал заклинание. Маленькая, невидимая метка появилась на дне её чашки. Она заметит её, когда допьёт кофе. Или когда официант унесёт чашку. Или когда она случайно перевернёт её. Неважно. Она заметит. Он оттолкнулся от стены и шагнул обратно в тень — туда, где заканчивался свет фонарей и начиналась вечность венецианской ночи. Прежде чем исчезнуть, он обернулся — ещё раз, последний. Она сидела, подперев щёку ладонью, и смотрела на воду. Лицо — уставшее, но спокойное. Почти умиротворённое. Как будто ожидание было не пыткой, а... чем-то другим. Чем-то, что давало смысл. «До встречи, Грейнджер, — подумал он. — Не сегодня. Но скоро». Он растворился в темноте — бесшумно, как тень, которую луна забыла привязать к хозяину.

***

Канал пах смертью. Не той, что приходит быстро и чисто — с лезвием, вошедшим точно в бедренную артерию, — а другой. Медленной. Гнилостной. Смертью старых камней, которые веками впитывали в себя сырость, кровь и секреты. Гермиона сидела за столиком у самого края террасы, в нескольких дюймах от маслянистой зелёной воды, и думала о том, что Венеция — это идеальное место для ожидания. Можно сидеть неподвижно часами, наблюдая, как город медленно тонет в собственном прошлом. Перед ней стояла чашка эспрессо. Кофе остыл полчаса назад. Она продолжала сжимать чашку пальцами, потому что это давало им хоть какое-то занятие. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от того, что она не спала вторую ночь подряд, то ли от того, что внутри неё боролись два чувства, которые она отказывалась называть. На столике лежала газета с вечерним выпуском новостей. «Gazzetta Magica del Veneto». Заголовок кричал: «MICHELE CORRETO, EX-CONTRABBANDIERE, TROVATO MORTO NELLA SUA VILLA. IL MARCHIO DELLA O UN NUOVO KILLER?» Она прочитала статью трижды. Не потому, что не поняла с первого раза — её итальянский был безупречен. Потому что каждое прочтение было похоже на ходьбу по битому стеклу: больно, но невозможно остановиться. Майкл Коррето. Старый контрабандист с душой стервятника. После войны сдал Министерству десяток бывших Пожирателей, выторговав себе иммунитет, деньги и уютную виллу. Типичная история: крыса, которая первой прыгнула с тонущего корабля, получила сыр, а теперь лежит в морге. Гермиона отложила газету и посмотрела на своё отражение в тёмной глади канала. Женщина, которая смотрела на неё из воды, была бледной, с кругами под глазами, похожими на старые синяки. Она выглядела как человек, который долго шёл по пустыне и наконец увидел мираж — только мираж оказался правдой, а правда не принесла облегчения. Драко не пришёл. Сначала — в первый час — она убеждала себя, что он просто мучает её. Прокручивала в голове десятки сценариев: может, он попал в пробку (в Венеции? на гондоле?), может, не нашёл её, может, решил, что она с прикрытием. Но потом она увидела газету. И всё встало на свои места — с тем самым леденящим щелчком, с которым последний кусочек мозаики занимает своё место. Картинка, которую она собирала, изображала не пейзаж. Чью-то смерть. Он убил Коррето этой ночью. Пока она сидела в своем номере и думала о том, что делать дальше. Она знала, чья это работа. По описанию раны в статье — угол разреза под сорок пять градусов вверх. Тот самый угол, который мог сделать только он. Шпилька, а не кинжал — но почерк тот же. — Зачем ты это сделал? — прошептала она. Шёпот упал в воду, не оставив кругов. Она знала ответ. В четвёртом абзаце упоминалась деталь: на стене над телом была надпись. Три слова, выведенные кровью жертвы. «Посмотри, как чисто, нравится?» Он не просто убил. Он отправил ей послание. Не Коррето, не аврорам — ей. Он хотел, чтобы она увидела. Чтобы оценила. Чтобы поняла: он знал, что она здесь. Знал, что она ждёт. И всё равно выбрал убийство вместо встречи. Потому что это и была встреча — на его условиях, на его языке. Она достала блокнот и быстро записала мысль о том, что пара находить сообщников. Или свидетелей Драко Малфоя, чтобы понять его историю. Она знает его с начала убийств, но что произошло до этого? Гермиона закрыла лицо ладонями и просидела так минуту, может, две. Пульс бился в висках — размеренно, спокойно, словно метроном, отсчитывающий время до катастрофы. Когда она отняла руки, глаза были сухими. Он не придёт. Она отодвинула холодный эспрессо и уже собиралась встать, когда заметила кое-что на дне чашки. Маленькую надпись, выгравированную на фарфоре с внутренней стороны. Почти невидимую. «В тот момент я подумал о тебе. Надеюсь, ты оценила красоту». Гермиона замерла. Сердце — предательское, глупое сердце, которое она считала давно умершим, — пропустило удар. Она провела пальцем по надписи. Свежая. Магическая. Он был здесь. Прямо здесь. Возможно, стоял за её спиной, пока она читала о его преступлении. Возможно, смотрел, как она ждёт. Как её пальцы сжимают чашку. Как она отчаялась. Она сжала чашку в руке. Пальцы не дрожали. Они были холодными и твёрдыми, как лёд. Тот самый лёд, который хрустел на зубах Драко Малфоя в Косом переулке. Она обернулась и вгляделась в сумерки. Где-то в лабиринте мостов и переулков был человек, который когда-то называл её грязнокровкой, а теперь убивал под прозвищем «Чистокровка». Который потерял всё — семью, смысл жизни, чистоту души — и приобрёл взамен только репутацию убийцы. — Драко, — тихо произнесла она, и голос, усиленный акустикой старого камня, разнёсся над водой (или ей так показалось). — Я тебя убью. Она шагнула в закат, закинув пустую чашку с отпечатками её губ в сумочку. Где-то на колокольне Сан-Марко часы пробили шесть. В этом звуке слышалось всё: и предупреждение, и обещание, и та особая музыка, которая всегда предшествует большой беде. А может, и большой страсти.